Статьи и размышления об общих и частных проблемах истории и общественного бытия.

Перечень основных работ

В трясине российского общественного договора

О современном понимании сущности социализма
Семь лет с движением "Моральное Перевооружение"
Антивоенное воспитание как путь морального перевооружения
Метастазиум марксизма
Россия-Запад (очень краткий курс)

Кое-что о цивилизационном прогрессе

Кое-что о цивилизационном прогрессе

Исторический процесс уже не менее двух веков протекает в условиях непрерывно ускоряющегося прогресса, причем характер ускорения таков, что уже почти век назад начало формироваться представление о губительности прогресса для человеческой цивилизации (см., например, «Закат Европы» О. Шпенглера). 

По большому счету (то есть онтологически), феномены исторического процесса и прогресса почти идентичны. В первом феномене непрерывно актуализируются текущие инстинктивные желания и потребности человеческих особей за счет их деятельности. Во втором – почти то же самое, только здесь преобладает актуализация непрерывно возникающих инновационных (вплоть до фантастических) потребностей.

Таким образом, если исторический процесс в целом – это результат проявления естественных природных инстинктов, связанных с самовоспроизводством и выживанием человеческой популяции, то прогресс – это, скорее, похоть нашей цивилизации.

В рамках данного текста нет возможности углубиться в разъяснение даже самых основных представлений об этом феномене. История идеи прогресса, его генезис, основные механизмы, место в историческом процессе и перспективы довольно – все это детально описано в книге автора «Негапология прогресса. Столкновение цивилизации с прогрессом» (М., 2013 г., изд. Грифон); здесь отметим только несколько фундаментальных моментов.

Во-первых, по убеждению «апостолов» прогресса – мыслителей XVIII-XX веков – необходимым условием полномерного прогресса является свобода: «прогресс – это человеческая свобода во всем ее многообразии»  – свобода мысли, чувствования, воли и действования. Так, русский философ Г. Федотов, бежавший от большевиков, уже в разгар ХХ века говорил: «…удушение свободы поведет к постепенному падению не только духовной культуры, но, в конце концов, и самого технического знания. Конец «прогресса».

Во-вторых, одним из пробелов в понимании прогресса является  отсутствие у большинства людей (в том числе и социологически мыслящих) представления о его структуре как совокупности двух равнозначных и непрерывно взаимодействующих ветвей: материального прогресса и личностного (антропологического). Вот основные компоненты личностного прогресса: ничем не ограничиваемая эмансипация мышления, духа и эмоционального мира человека, рост образованности, релятивизация морали, физическое совершенствование, увеличение продолжительности жизни и численности населения Земли, непрерывный рост и усложнение материальных и культурных потребностей. Именно этот непрерывно «прогрессирующий» конгломерат потребностей человека и непреодолимое желание удовлетворить их безгранично стимулируют научные достижения, создание новых технологий и их индустриальную и коммерческую реализацию.

Таков, схематически, основной механизм взаимодействия между обеими ветвями прогресса в человеческой цивилизации.

По диалектике природы, для всех явлений, в ней происходящих, характерно присутствие в  внутри них факторов, ограничивающих амплитуды и длительности этих явлений. Эти факторы присутствуют, в разной степени, практически во всех прогрессирующих социально-экономических системах, причем естественными, можно сказать, природообусловленными  факторами здесь являются религия и тоталитаризм. Религия проповедует смирение, терпение, умеренность в потребностях, ее догматизм всегда сдерживал познание (даже террористическими средствами); тоталитаризм подавляет инстинкт свободы в человеке и его потребительские порывы и возможности. По сути, все это – меры по сдерживанию личностного прогресса, и, как следствие, материального – в силу их неразрывной связи.

В странах социалистического лагеря, откуда боги небесные изгонялись, религиозный фактор сказывался специфическим образом – через обожествление Маркса-Энгельса-Ленина-Сталина. Результатом было то, что в Советском Союзе прогресс имел облик культуриста – личности, не вполне здоровой физически и ментально. Гигантская материальная ветвь, связанная с изготовлением того, что стреляло или летало, плавало, ползало – по милитаристской надобности (все прочие надобности – пищевая, медицинская, жилищная,… были в загоне и дефиците). И ущербная личностная ветвь: гуманитарная наука, сплющенная идеологическим прессингом всесильного учения Маркса, подавлена полностью; в естественных науках – редкие выдающиеся личности и отсутствие признанных научных школ; с образовательного конвейера ежегодно миллионами сходят инженеры, добрую половину которых народ метко окрестил как «инженерьё».

Все это катастрофическим образом привело к тому, что почти вся наша промышленная продукции была неэстетична, ненадежна, неэргономична, недолговечна, функционально неполноценна и оказалась совершенно неконкурентоспособной на вновь сформировавшемся рынке. В основном по этой причине рухнуло почти все наше производство: продукцию, выпускаемую в мизерном ассортименте и убогом качестве, перестали покупать, когда рынок переполнили изделия полномерного западного прогресса.

В отличие от других социально-экономических систем, рыночно-демократическая в полной мере стимулирует обе ветви прогресса – прежде всего тем, что всячески потворствует собственническому инстинкту человека. Поскольку это – один из фундаментальных инстинктов популяции  Homo  sapiens, то неудивительно, что мощный прогрессистский поток, когда-то сформировавшись в Европе, мгновенно достиг США, а затем просочился в Японию, Южную Корею, Китай, Индию и многие другие страны.

Для земной цивилизации было бы спасением, если бы нашлась некая социальная сила, способная решить жизненно важную (в современном мире) задачу удерживания скорости и масштабов прогресса в пределах, гарантирующих самосохранение цивилизации. Но и эта роль (как и роль строителя коммунизма) не подошла России: не имея цели сдерживания прогресса, Россия оказалась лишь на обочине этого потока – со своей научной и технологической отсталостью, замороченным, бедствующим духовно и материально населением, с фактическим отсутствием гражданского общества, подмененного жесткой административно-командной системой. И теперь, вернувшись на общемировую траекторию развития, Россия обречена вносить свой посильный вклад в бешеный прогресс, все более угрожающий цивилизации. 

На похоть прогресса во все времена тщетно пытались воздействовать различными умозрительными методами –  просвещением, воспитанием, устрашением. Как хулители прогресса. в античности наиболее известны Гесиод и Сенека, в средние века – «отцы» христианской церкви,  в XVIII в. Ж.-Ж. Руссо и И. Кант, в XIX в. Г. Торо и Л. Толстой, в XX в. В. Розанов, А. Солженицын, И. Шафаревич, А. Зиновьев – в России и ряд мыслителей и историков – на Западе. Все меньшее влияние оказывают и естественные факторы противодействия прогрессу: религии в большинстве стран теряют свои позиции, так как угасает религиозная вера; заметно сократилось время жизни тоталитарных режимов: они довольно быстро терпят крах, и на их обломках вырастают новые ядовитые цветы прогресса. В наши дни последним оплотом контрпрогресса является исламизм, основное средство которого − терроризм – также малоэффективно.

Таким образом, в настоящее время не видно эффективных преград стремительному прогрессу на пути человечества к самоуничтожению от таких его последствий, как исчерпание природных ресурсов, глобальная война с использованием всех средств массового поражения (также прогрессирующих), антропологическая катастрофа (деградация внутреннего морального закона, коммерциализация познавательного инстинкта, хаос в сексуальной сфере и другие признаки расчеловечивания человека). Профессиональные социологи и футурологи приводят более полные списки, содержащие еще и гипотетические, но весьма вероятные, угрозы и последствия непрерывно ускоряющегося прогрессирования.

В поисках спасения от похоти прогресса, человечеству, если оно сумеет объединиться, не останется иного пути, как, снова уповая на соблазнительную идею Т. Карлейля о «спасительной доблести диктатуры», прибегнуть к диктатуре мирового масштаба. Но, как известно из истории, диктатуры имеют свойство саморазрушаться, и прежде всего оттого, что диктаторы и их окружение, будучи теми же Homo  sapiens, не свободны от этой похоти и никогда не живут в тех же условиях, что остальное население. В таком обществе верхние его слои еще больше страдают (на свой лад) от множества запретов и ограничений, чем легко привыкающее ко всему простонародье, и рано или поздно эти страдания порождают либо дворцовые перевороты, либо революции. 

Причина несостоятельности всех прежних методов обуздания цивилизационного прогресса видится в том, что его истоки находятся где-то в самой глубине физиологической структуры человека, и кажется несомненным, что феноменология прогресса может быть изменена только воздействием на эту структуру. Вариант методологии такого воздействия, основанный (по древнему принципу «подобное лечится подобным»)  на достижениях современной науки и технологии, детально рассматривается в книге, название которой приведено выше. 

 

 

 

В трясине российского общественного договора

Этот текст я посылал на конкурс по проекту "Держава-2008".
Судьба его не известна, на этом конкурсе обратная связь не работала.

 

Россия подобна кораблю, севшему на мель.

Лишь волна народной жизни в состоянии поднять его и пустить в ход.

Ф. И. Тютчев

1. КТО ВИНОВАТ?

             Принципы устроения и институты российского государства, то есть российская государственность, тоталитарны в своей основе. По описанным историками причинам ее тоталитарный дух зародился еще в Древней Руси. В качестве основного политического инструмента он утвердился в процессе формирования гигантской по территории, многонациональной и многоконфессиональной Российской Империи. Тоталитарная модель управления – самая простая и самая реализуемая – всегда была единственной надежной моделью для страны, страдающей прогрессирующим гигантизмом и мессианством. Поэтому в Советском Союзе тоталитарный режим сделался жизненно необходимым – как единственное средство формирования унифицированной человеческой общности и управления ею, доступное таким личностям как Сталин и большинство из его окружения.

 

Распад Советского Союза лишь в малой степени затронул дух российской государственности, ее основными императивами по-прежнему остаются:

1) Содержание гражданина в полной зависимости от государства.

2) Использование для этого всех форм насилия (экономического, правового, физического, идеологического, информационного).

3) Пренебрежение мерами сохранения и поддержки природной нравственности человека.

 Как и у всех наций с длительной историей суверенности, у России за столетия ее истории сложился свой собственный общественный договор. Поскольку основной парадигмой бытования российской государственности является парадигма тоталитаризма, то и российский общественный договор наделен соответствующими признаками. Наш общественный договор (в отличие от его аналогов в странах Западной Европы, прошедших своеобразную правоведческую, духовную и моральную экспертизу в трудах великих законодателей, богословов, философов, в практической деятельности парламентов и гражданского общества) – это непрерывное живое творчество масс, и, прежде всего – масс власть имущих. Собственно правовая субстанция в нем присутствует, главным образом, в форме негласного признания договорившимися сторонами примата государства над личностью. В силу этого, основное содержание российского общественного договора можно свести всего к нескольким статьям.

Статья 1. Государству принадлежит неограниченное и неконтролируемое право решать общенациональные задачи и удовлетворять потребности своих высших классов за счет присвоения труда, имущества и жизней граждан.

Статья 2. Государство не берет на себя определенных обязательств по обеспечению благоустроенного материального и морального бытия граждан.

Статья 3. Государство предоставляет гражданам необходимый минимум возможностей для удовлетворения их потребностей произвольным образом.

Эта последняя статья декларирует равноправность сторон и придает тоталитарной сущности нашего государства  несколько либеральный оттенок.

Однако, по существу, этот договор был навязан одним его субъектом – властью – другому субъекту – народу, который и по сей день остается стороной бесправной, несмотря на то, что власть ныне почти на всех уровнях формируется через процедуры свободных и альтернативных выборов. Природа этого парадокса проста: в отличие от рамочных (по сути) общественных договоров западных стран, наш является договором прямого действия, и фундаментальные жизненные процессы страны протекают больше по его уложениям, чем по формальному (писаному) законодательству. Посредником между властью и народом является, в большинстве жизненных ситуаций, негласный сговор в виде вышеприведенных трех статей, трактовка которых определяется той или иной политической или экономической нуждой договорившихся сторон.

 

В повседневной жизни взаимодействие в социальной системе «власть-народ», основанное на пренебрежении обеими сторонами договора официальным законодательством, осуществляется по простой схеме: «законообусловленное ограбление – посильное воровство».

Эти термины отражают здесь довольно сложную и насыщенную разнообразными смыслами действительность.

Так «ограбление»  это богатейшая палитра государственных мер: от простых манипуляций с налогами, тарифами и штрафами, принудительными займами, ценами, кредитными ставками, ценными бумагами… до процедур национализации-приватизации, введения законов, препятствующих свободному труду и расселению, финансирования по остаточному принципу, цензуры, противоречивых подзаконных актов, телефонного права, упрощенного судопроизводства и так вплоть до расстрелов на месте.

В свою очередь, «воровство»  это далеко не всегда акт скрытного присвоения чужой собственности, то есть простой кражи. Это, чаще, недобросовестное исполнение работником своих обязанностей с целью увеличения личного дохода, взятковымогательство-взяткодательство, нелегальное производство товаров, их транспортировка и сбыт, подпольные услуги, уклонение от налогообложения или иных государственных обязанностей, браконьерство и многое, многое другое. Не случайно в русском языке одним из семантических синонимов слова «преступник» является слово «вор».

 Таким образом, российский общественный договор – это негласное соглашение о сосуществовании власти и народа на основе взаимного ограбления.

 

И новейшая российская государственность (во всяком случае – ее экономическая компонента) сформировалась в соответствии со статьями нашего общественного договора Мы не будем здесь отдельно говорить о воровстве макроэкономическом – о механизмах приватизации, лоббистском законодательстве, коррупции в верхних эшелонах власти, корпоративном уходе от налогов, оффшорных стратегиях, банковских махинациях и т.д. На наш взгляд, это – лишь густая пена на поверхности мощного общенародного потока, складывающегося из вороватости каждого гражданина, потока, существенно облегчившего нашей власти решение общегосударственных задач в начале постсоветского периода.

Российское государство побуждает простой народ к воровству своей патологической бесхозяйственностью и несоблюдением принципа неотвратимости наказания за правонарушение (очень часто вора не ищут и не ловят потому только, что он всем виден и не скрывается). Оно осуществляет экономическое принуждение гражданина к воровству – нищенской оплатой труда, порождающим коррупцию законодательством, дефицитностью экономики, непомерными ценами, тарифами и налогами, неправедностью зависящего от власти суда. Оно пренебрегает акцентированной и систематической поддержкой нравственного состояния человека, так что нравственный гражданин плохо совместим с российской реальностью. Оно не создает основного необходимого условия для такого состояния – не обеспечивает возможностей заработать честным трудом на достойную, благоустроенную жизнь. Трудно вспомнить, какие государственные нововведения и реформации не приводили бы простого труженика к новым трудностям, потерям в имуществе, доходах, хозяйственном укладе. Нередки случаи, когда размер вознаграждения за труд устанавливается с учетом возможностей (и твердой уверенности в умении) трудящегося человека восполнить малость заработка дополнительным неучитываемым трудом или прямым воровством и поборами.

И, наконец, наше государство всемерно формирует верноподданническое, плебейское отношение к себе и тем еще больше развращает народ: а) власть позволяет обманывать себя воровством – значит, это хорошая власть, ее нужно любить; б) дозволяя и стимулируя воровство в каких-то пределах, власть потворствует образу жизни, альтернативному трудовому; для многих этот образ жизни становится привлекательным и единственным. У нас и сейчас около 1% от всего населения пребывает в местах заключения и, главным образом, по обвинению в воровстве, нередко – копеечном.

 

В советское время государство обкрадывало трудящихся, оплачивая мизерную часть его труда и бесконтрольно расходуя создаваемые за счет этого общественные фонды. Бесплатные образование и здравоохранение и тогда уже стоили очень недешево. Многое из того арсенала принято на вооружение и теперешней властью: пенсионное дело, медицинское обслуживание, образование (и школьное, и, особенно, высшее), квартирный вопрос, цены на транспорт, на многие услуги – все это по-прежнему провоцирует гражданина на традиционные ответные меры.

В результате, каждый человек – рабочий, крестьянин, учитель, спортсмен, пенсионер, врач… может быть уличен  в том, что ворует или вовлечен в воровство – иногда невольное и неосознаваемое, совершаемое через те или иные обыденные механизма, естественное как вдох-выдох.

Проехал "зайцем" в транспорте – украл из городского бюджета; имеешь "левый" приработок без уплаты налогов, торгуешь в обход кассового аппарата – украл из федерального бюджета, из Пенсионного фонда; расплачиваешься наличными там, где полагается через банк – способствуешь незаконному финансовому обороту в ущерб бюджету; подписал какой-то с кем-то договор – жди надувательства, выточил деталь "налево" в рабочее время, на заводском станке, из заводского материала, получил за работу наличными – сплошное воровство. Смотришь видео, слушаешь аудио, работаешь за своим компьютером на пиратском программном обеспечении, читаешь переводной романчик – участвуешь в краже авторских прав. Воруешь, занимаясь приписками – по своей ли инициативе или по приказу начальства; приписки – фундаментальный метод формирования бюджета и выплаты заработной платы на разных хозяйственных уровнях.

Бытовое воровство, всегда широко распространенное в России, приобрело в советское время характер эпидемии в виде несушества: каждый нес к себе домой все, что видел вблизи своего рабочего места. Нес по конкретной надобности, для продажи, для обмена, про запас, и, наконец, чисто рефлексивно. Именно в это время средний россиянин перестал воспринимать мелкое воровство как преступление и грех, и это окончательно укоренилось в психологии и сознании как норма повседневного бытия практически каждого россиянина.

Так и получилось, что в православной России и народ, и власть (состоящая из того же народного материала) фактически вычеркнули (как нечто ложное) из известного библейского списка вторую по порядку, самую житейскую заповедь. Это свидетельствует о некоем трагическом душевном изломе целой нации, о перерождении клеток сознания и духа составляющих ее индивидов.

2. ЧТО ДЕЛАТЬ?

Строго говоря, нужно ли что-то специальное делать – это вопрос дискуссионный. В самом деле, российское государство (в разных обличиях) успешно решало свои внутри- и внешнеполитические задачи на протяжении почти 12 веков средствами своей специфической государственности. Многим это дает основания полагать, что только тем оно и спасается, и что демократия, стоящая сейчас у наших ворот – это чуть ли не троянская кобылица, от которой нам – погибель.

Однако уже прозвучал сигнал, какого еще не было в российской истории – отпадение от великой империи огромных территорий, не только приобретенных сравнительно недавно, но и органически (этнически) казалось бы, неотделимых от нее. Основной причиной этого видится неспособность архаично-тоталитарной российской государственности обеспечивать темпы современного прогресса и его человекоориентированное содержание. Но еще больше опасностей таится в назревающем глобальном кризисе – нехватке жизненного пространства и ресурсов (энергетических, пищевых, пресной воды, чистого воздуха, плодородных почв, древесины) для стремительно увеличивающегося населения Земли. И первой крупной жертвой насильственного геополитического перекраивания мира должна стать именно Россия с ее избытком таких ресурсов и государственностью, неспособной  распорядиться ими даже во благо собственному народу.

 И все же автор исходит из того, что у России имеются еще шансы укрепиться в мировой геополитике настолько, чтобы стать не жертвой голодающих хищников, но их укротителем, предоставляющим на взаимно выгодных условиях необходимые для их выживания ресурсы. Надежда на излечение (возвращение к природообусловленному  состоянию клеток общественного организма) питается тем, что в России все же идет (противоречиво, натужно и медленно) процесс  формирования гражданского общества – отчасти по инициативе президента Путина, отчасти, возможно, от деятельности каких-то властных структур (информации об этом имеется мало), отчасти снизу, от самой общественности.

Однако осуществляемая ныне схема народного участия в оздоровлении государства – через органы, формируемые и финансируемые самой властью – выглядит ложной и неэффективной; возможно даже, что это – игра властей на опережение с целью поставить этот процесс под контроль государства. В самом деле, Общественная Палата, по существу, является органом при Президенте; общественные советы, согласно тексту недавнего президентского Указа, это органы при министрах; появились уже и советы при других больших начальниках – мэрах, префектах. Таким образом, в случае, если выбран будет президент-ретроград (что весьма вероятно при нашей политической системе), а министр (губернатор, мэр, префект) окажется просто вороватым субъектом (что еще вероятнее), то эти общественные организации либо станут тормозом для процесса становления гражданского общества, либо самоликвидируются, если в них преобладают честные люди.

Здесь предлагается иное, соборно-демократическое, направление для реформации (преображения, перерождения, но не возрождения, от которого упаси Бог) нашей страны, по духу близкое тому кратковременному, но плодотворному народному движению, которое четыре века назад вывело Россию из Великой Смуты и способствовало становлению ее как великой нации и державы. В соответствии с этим, процесс формирования цивилизованного, истинно демократического взаимодействия между властью и обществом видится как сонаправленное (хотя бы частично, но достаточно длительно) движение мысли, воли и действования обоих субъектов нашего общественного договора.

 

Прежде всего, правительство организует общенациональную дискуссию, целью и задачей которой является выяснение отношения всех слоев населения к духу и функционированию российской системы власть-народ. Не исключено, что дискуссия не станет общенародной или выявит ориентацию народа на сохранение статус-кво. Однако имеется достаточно оснований полагать, что итоговая оценка этой системы потребует создания действенных механизмов ее реформирования.

Следующим шагом Государственная Дума принимает «Закон о добровольном и организованном участии народных представителей в надзоре за органами власти всех уровней». В преамбуле «Закона» признается порочность и бесперспективность для процветания России традиционных отношений в нашей системе власть-народ и указывается фундаментальная цель «Закона» – оздоровление духа российской государственности на основе фундаментальных принципов человеческой морали.

Ядром этого «Закона» должно быть предоставление права населению любых территориальных единиц (от сельских, поселковых, муниципальных до региональных) создавать Комитеты Общественного Надзора (под патронажем местной законодательной  власти, причем патронаж прекращается после юридической регистрации комитета). «Закон» должен быть разрешающим (а не предписывающим) для того, чтобы избежать бюрократизации Комитетов, чтобы их деятельность основывалась не на принуждении законодателя, а на мысли, чувстве и воле жителя данной территории, направленных на ее благополучие. Совершенно необходимо, чтобы такого рода структуры были не при личностях или ведомствах, а при Конституции Российской Федерации. Кроме того, в основе формирования такого рода структур должен лежать территориальный принцип, но не ведомственно-административный: людям нужно предоставить возможность заботиться о своей местности как о своей собственности.

В состав Комитетов должны обязательно входить опытные представители местного духовенства (любой конфессии), средств массовой информации, правоохранительных органов и органов народного образования. Особую роль могут здесь играть пенсионеры, жизненный, профессиональный и нравственный опыт которых – это огромный капитал нации, государством ныне не используемый. Величие, благородство и сложность задачи, несомненно, привлекут в Комитеты (особенно после первых успехов, которые должны освещаться в СМИ) и молодежь из всех слоев населения, студенчество.

 Из множества возможных положений этого «Закона» перечислим здесь только самые важные, основополагающие.

В соответствии с этим «Законом» Общественная Палата при Президенте преобразуется  в Общественный Совет при Федеральном Собрании, функцией его должна быть исключительно организационно-координирующая для местных Комитетов Общественного Надзора. Аналогичные Советы и с теми же функциями учреждаются при всех региональных законодательных собраниях.

Финансирование работы этих  Советов производится только из местных (региональных) бюджетов и только на нужды обслуживающего персонала при его минимальном составе (секретари, уборщики помещений, специалисты по средствам офисной техники, бухгалтер-кассир). Каждому региональному Совету и каждому местному Комитету предоставляется офисное помещение (с оплаченными эксплутационными расходами), достаточное для проведения текущей работы; помещения для проведения общих заседаний Советы и Комитеты изыскивают самостоятельно.

Для максимальной независимости деятельности Комитетов от органов власти или от криминальных структур она должна быть изолированной от внешних денежных потоков (государственных, спонсорских, меценатских и т.д.) Никакое внешнее финансирование местных Комитетов не допускается, их члены работают на безвозмездной основе. Допускается лишь создание фонда поддержки мероприятий Комитета – из индивидуальных (строго документируемых и оглашаемых в местных СМИ) взносов отдельных местных же граждан, гражданское лицо которых известно и безупречно.   

«Закон» обязывает органы власти всех уровней публиковать в местных СМИ (а также на специальных сайтах в Интернете) планы своей текущей (а также и долгосрочной) деятельности вместе со сметами планируемых на эту деятельность затрат. Там же ими регулярно публикуются сведения о ходе реализации этих планов с подробными финансовыми отчетами.

«Закон» обязывает СМИ  всех родов и видов (вплоть до развлекательных радиостанций и глянцевых журналов) предоставлять 5% своих информационных ресурсов для публикации материалов Комитетов и публиковать их бесплатно и регулярно.

Комитеты наделяются правом законодательной инициативы на соответствующем их локализации уровне с правом участия в работе законодательных органов.

Комитеты имеют право инициировать, по результатам своего надзорной деятельности, протестные акции населения (пикеты, митинги, демонстрации, забастовки), запретить которые могут только судебные инстанции не ниже городских.

Комитет может быть распущен (в данном его составе) только решением судебной инстанции не ниже региональной по представлению соответствующего регионального Совета.

  Основные сферы деятельности (компетенция) Комитетов.

 В каждом районе города, в каждом населенном пункте есть множество проблем, видимых каждому живущему там человеку.

Улицы и тротуары в запущенном состоянии: асфальт разбит, высадка зеленых насаждений  и цветов не проводится, жилые здания и учреждения стоят грязные и облупленные, по ночам на улицах темно.

Нет благоустроенных детских площадок, простейших спортивных сооружений, скамеек около подъездов.

Плохо работает муниципальный транспорт, жилищные конторы, коммунальное обслуживание, местные правоохранительные органы не справляются с уличным хулиганством, квартирными кражами.

Плохо оборудованы стоянки для автомобилей, пляжные участки около водоемов, городские скверы, парки и стадионы не соответствуют санитарным и экологическим стандартам.  

Плохо работает водопровод, антенное хозяйство, теле-, радио-, тепло- и электросеть.

В округе функционируют воровские или наркоманские притоны, националистические группировки, публичные дома, подвали и чердаки с беспризорниками и бомжами.

Этот список зависит от конкретного района, где-то могут преобладать экологические проблемы, где-то образовательные, землепользовательские, криминальные и т.д.

Все эти проблемы должны быть сведены в реестр Комитета по информации, поступающей от населения. Реестр муниципальный (если он существует) должен сопоставляться с общественным. В местных СМИ и Интернете должны быть опубликованы оба реестра и сведения о том, какие бюджетные средства выделены местными властями на решение этих проблем, так чтобы бюджет территории был абсолютно прозрачным и доступным во всех его деталях каждому желающему с ним ознакомиться.

Основной задачей Комитета является анализ местных социальных проблем, выяснение степени их актуальности, оценка очередности решения и бюджетоемкости. Комитет отслеживает фактическое исполнение местного бюджета и, проводя текущую экспертную оценку динамики его исполнения, регулярно оповещает население территории о результатах этой оценки через местные СМИ.  Этим может быть решена одна из самых болезненных и актуальных проблем социальной жизни страны – минимизация воровства и коррупции местного чиновничества.

Второй основной задачей Комитетов является сбор и анализ информации, поступающей от населения, о конкретных процессах, событиях и фактах жизни данной территории. Это относится к работе системы здравоохранения, учебных заведений, предприятий торговли, военкоматов, строительных организаций, культурно-развлекательных объектов и т.д. Комитеты рассматривают все обращения и жалобы населения (кроме анонимных), изучает факты вымогательства, мздоимства, поборов, бюрократической волокиты, недобросовестного или непрофессионального обслуживания (особенно – приносящие прямые убытки или ущерб здоровью и благосостоянию людей). Материалы, требующие вмешательства правоохранительных органов, Комитеты направляют в соответствующие инстанции, обязанностью которых является дать по ним содержательные заключения (вплоть до возбуждения уголовных дел) в строго определенные сроки. По событиям и фактам не столь угрожающего характера и масштаба Комитеты направляют запросы и предупреждения администрации учреждений, наносящих населению материальный или моральный ущерб. Вся деятельность Комитетов, равно как и обязательные официальные отклики на нее руководства социально неблагополучных учреждений, ежедневно освещается во всех местных СМИ – в прессе, по радио, на телевидении, в Интернете с тем, чтобы каждый человек мог иметь точное представление как о жизни его района в целом, так и о любой частной проблеме района.

В информационных сообщениях Комитетов приводятся сведения о способах контакта с ними и обращение к жителям территории присылать свои суждения о работе органов власти и всех учреждений и организаций данной местности, достоверные данные о расхождении официальных данных с реальными, обо всех событиях и фактах, важных для жителей данной территории.

Кажется несомненным, что процессы решения таких проблем, динамика попыток их решения – это огромный социальный опыт для населения, школа его участия в оздоровлении его повседневной жизни, школа самообучения достойной жизни. В работе со всеми этими проблемами можно накопить полезнейшие базы данных (для прессы, для законодателей, для правдивой статистики), приучить людей пытаться праведно (законно, а не через кровавый криминал, воровство, взятки) получать достойное решение той или иной социальной или личной проблемы.

 

В заключение хочется еще раз очертить суть и смысл вышесказанного.

Здесь предлагается  альтернатива традиционному характеру внутренней политики российского государства, некий процесс реформирования его по схеме: а) общедержавной, б) мультицентрической с центрами в административных районах, в) личностной по механизму работы. То есть повседневная народная жизнь должна строиться, регулироваться и контролироваться за счет суммарной социальной энергии населения естественно-исторически сложившихся территориальных общин. В условиях, когда людям очевидны и понятны и каждая социальная задача, и механизмы ее решения, многие задачи могут быть решены оперативно и эффективно. Ведь несомненно, что в любой такой общине имеется достаточно людей опытных, добросовестных, энергичных и заинтересованных в жизни, достойной великой страны. Необходимо лишь пробудить их, организовать и направить в русло строгой законности, что и должна взять на себя государственная власть, как более активная сторона нашего общественного договора.

Конечно, предлагаемый здесь механизм – это лишь некая схема, и чтобы придать ей юридически обоснованные и практически реализуемые свойства необходима работа специалистов в области государственного строительства. Но принципиальным здесь является то, что Комитеты полностью независимы от каких-либо властных структур, их деятельность регулируется только законами Российской Федерации, осуществляется в живой связи с населением территорий и ежедневно освещается во всех местных СМИ. Только при условиях, когда каждый человек имеет право и реальную возможность способствовать оздоровлению окружающей его социальной среды и ежедневно наблюдать результаты своего участия в этом деле, может начаться процесс возвращения к нравственному состоянию клеток сознания и духа всего народного организма.

 Следует, однако, иметь в виду, что любой механизм утверждения и осуществления полномасштабной гласности (да еще с опорой на народное понимание правды и справедливости) неизбежно вызовет ожесточенное сопротивление чиновничества, криминальных и полумафиозных структур, ряда СМИ, части органов правоохранительных и так вплоть до партий, парламентских фракций и правительственных учреждений. Но даже если бы мы пришли к некоего рода гражданской войне: социально (нравственно) здоровые силы против адептов тысячелетней традиции взаимного ограбления – это была бы война священная и очистительная.

Написано в 2008 году для конкурса предложений по государственному строительству.

Этот текст я посылал на конкурс по проекту "Держава-2008".
Судьба его не известна, на этом конкурсе обратная связь не работала.

 В начало страницы ОБЩЕСОЦИОЛОГИЧЕСКОЕ

 

 

 

2. О современном понимании сущности социализма

 I. «МАНИФЕСТ ИСЛАМСКОГО ФУНДАМЕНТАЛИЗМА».

Теракты 11 сентября 2001 года в США, в силу своей локальности, не преследовали, очевидно, сокрушительных военных или экономических целей, единственной серьезной целью здесь могла быть лишь демонстрационная, идеологическая. Поэтому их с полным основанием можно назвать «Манифестом 11 сентября». Характер и содержание этих и подобных актов (и сопутствующих им политических заявлений) с несомненностью указывают, что здесь манифестантом является радикальный исламский фундаментализм – идейный и методологический преемник ушедшего в историческую тень социализма, сконструированного Марксом и построенного Сталиным в России и их последователями в других странах.
В отличие от своего духовного предшественника – «Манифеста Коммунистической партии», текстового по способу передачи смысла, «Манифест исламского фундаментализма» опубликован соответственно стилю жизни эпохи – в виде катастрофического события, транслируемого на весь мир в визуально-телевизионной форме. Все оттенки его содержания еще предстоит изучить, однако основное было уже тогда выражены достаточно ясно: 1) против чего направлена эта новая социальная сила; 2) каким методом она намерена реализовывать свои планы. При этом было явлено миру еще раз одно из основных родовых свойств социализма – неистовое стремление к разрушению существующего миропорядка и готовность уничтожить любое количество людей ради счастья тех, кому посчастливится выжить.
Прежде чем перейти к анализу, приведем здесь небольшую подборку высказываний мыслителей, публицистов и деятелей, далеких друг от друга во многих отношениях, с разных позиций указывающих на характерные черты отмеченной выше преемственности. 
1. “Социализм есть учение, присущее исламу с первых дней”.
Джамаль ад-Дин аль-Афгани (1839-1897), основоположник исламского фундаментализма (из статьи В.В. Алексеева и С.Л. Нефедова в журнале «Общественные науки и современность, 2002, №6). 
2.…Не имея собственной политической или экономической программы, это скорее проводник определенных настроений, чем конкретный набор существенных предложений. В политическом смысле ислам - это возглас протеста против условий существования, которые ощущаются как невыносимые, это поиск социальной справедливости, хотя ислам не предложил никаких идеологических средств для изменения окружающей социальной реальности. 
Было бы чересчур поверхностным рассматривать политический ислам лишь в качестве уникальной и преходящей помехи процессу демократизации. Безусловно, он представляет собой помеху, постольку, поскольку выражает тысячелетнюю утопию, которая постоянно вступает в противоречие с концептуальными категориями современности.
Лахоари Адди, профессор политической социологии университета Орана. «ИСЛАМСКИЙ ВЫЗОВ. РЕЛИГИЯ И МОДЕРНИЗМ В АЛЖИРЕ». «Век ХХ и мир», 1994. 
3.… Между ортодоксальным марксизмом и фундаментализмом ислама есть структурное сходство, и вполне возможен их союз. Источник обоих движений – потрясенное сознание интеллигента. Причины, вызвавшие потрясение, совершенно реальны: нарушение пропорций культуры, превращение разума из слуги целостного человеческого духа в господина, затерянность в частностях, упадок качества жизни. Это не новая проблема. Но современность ее очень обострила.
… По сути дела, все варварские походы против цивилизации имели одну главную цель: остановить процесс развития, разрушительный для племенной нравственности, истребить седалища порока. Для своего народа Чингисхан был пророк. Коммунисты, нацисты, фундаменталисты – его прямые наследники. Они лишены варварской наивности, но наивность (или простота пролетария) становится их идеалом.
Г.С. Померанц «ИЗ УТОПИИ В УТОПИЮ». Газета «1 Сентября», №18, 2001.
4…Стержень ислама – защита общины верующих против притязаний тиранов, олигархии, бюрократов. И сегодня мы видим, как ислам становится заместителем «новой левой идеи», которая вырисовывается после ухода марксизма. Ислам становится как бы синонимом «цивилизации бедных». 
…Ислам лишь средоточие тех оппозиционных сил, которые сегодня борются за сохранение человеческого достоинства перед наступлением информационного общества, которое всех нас сделает придатком политических манипуляторов.
…ислам – это последний ресурс интернационализма в мире. Сегодня только ислам после умершего марксизма говорит об отсутствии национального фактора.
Гейдар Джамаль, руководитель «Исламского комитета» в России «Я НЕ ЗНАЮ, КТО ТАКОЙ БЕН ЛАДЕН». Газета «Известия», 26.12.2001.
5. …Радикальный исламизм – это религия, которая одновременно является политикой, точно так же, как национал-социализм и коммунизм были, и до сих пор являются, политическими религиями.
И. Бауэр, израильский политолог. Газета «Die Welt», 19.08.2003г.

II. СОЦИАЛИЗМ - ДИАЛЕКТИЧЕСКАЯ ПРОТИВОПОЛОЖНОСТЬ
ПРОГРЕССА И ДЕМОКРАТИИ.

1. Постановка вопроса.
В своих оценках мы будем опираться, по преимуществу, на свойства социализма, сконструированного Марксом и построенного Сталиным и их последователями в разных странах. Социализм Маркса-Сталина имеет полуторавековую продолжительность и содержит наиболее полный и достоверный материал из всех известных в истории, тогда как другие значительные современные версии социализма (национал-социализм в Германии и китайский социализм, ныне перерождающийся в капитализм) имеют историю либо слишком короткую, либо не завершенную и в обоих случаях недостаточно характерную. 
Для рассмотрения проблемы воспользуемся некоторыми положениями известного математика и публициста И.Р. Шафаревича, развитыми в его работе «Социализм как явление мировой истории» (цитаты даются по его книге «Есть ли у России будущее?», Москва, 1991г.). Одной из ключевых мыслей И.Р. Шафаревича является следующая.
«Мы начнем с социализма, понимаемого как учение, призыв. Все такие учения (а мы увидим, что их существовало очень много) имеют одно общее ядро – они основываются на полном отрицании современного им строя жизни, призывают к его разрушению, рисуют картину более справедливого и счастливого общественного строя, в котором найдут разрешение все основные проблемы современности, и предлагают пути достижения этого строя». (Стр. 15).
Картина желанного строя и пути его построения оказываются для всех модификаций социализма всегда одинаковыми: 1) исключение достоинства и благополучия индивидуальной человеческой жизни из состава высших ценностей цивилизации; 2) террор как основное средство утверждения и бытования социалистического режима. Свою задачу И. Р. Шафаревич формулирует как попытку разобраться в самом фундаментальном в проблеме социализма:
«Здесь мы подходим к наиболее глубокому вопросу из всех многочисленных вопросов, которые порождает социализм: как могло возникнуть и в течение тысячелетий захватывать громадные массы людей учение, ведущее к такой цели?». (Стр. 345).
Его собственный, по сути эсхатологический, ответ на этот вопрос выглядит неубедительным: приписывать социализму ту цель, какую приписывает И. Р. Шафаревич, значит, принимая сомнительный постулат об определенном смысле истории, допускать еще, что целью человечества является самоубийство. Здесь мы, опираясь на предположения И.Р. Шафаревича, которые, по-видимому, и подготовили сформулированный выше вопрос, изложим свою версию ответа на него. 
Предположения эти таковы: 1) «…социализм, по-видимому, нельзя свести к известным социальным факторам…» и 2) «…социализм либо является ЭЛЕМЕНТАРНОЙ силой истории, не сводимой к другим факторам, либо он есть проявление таких сил, на которые до сих пор не обращали достаточного внимания». (Стр. 301).
И в самом деле, опираясь только на известные социальные факторы, невозможно объяснить живучесть и притягательность для миллионов людей во все эпохи столь иррационального, по видимости, феномена как социализм. Казалось бы, уж в ХХ веке человечество могло бы отказаться от того, что всегда означает запреты, ограничения, принуждения, демагогию, террор и разрушительную революционность, что всегда препятствует стабильному и гармоничному экономическому развитию, духовному и интеллектуальному развитию личности и, в конечном итоге, самодискредитируется и разрушается. И все же ключ к пониманию этой загадки дает именно сочетание всех этих свойств и того очевидного факта, что:
«социализм является одной из основных и наиболее универсальных сил, действующих на протяжении всей истории человечества» (формулировка И. Р. Шафаревича из другой его работы) и если привлечь для рассмотрения этой проблемы, помимо известных историко-социальных, еще и всевозможные системологические и философские обоснования, можно будет продвинуться в понимании цивилизационной неизбежности и даже необходимости социализма.

2. Традиционный подход во взглядах на природу социализма.
Неизбежность бытования такой общественной формации, как социализм, обусловлена рядом объективных и субъективных факторов. Как феномен общественного сознания, это всегда естественная коллективная реакция на обусловленную природой негомогенность человечества, порождающую в социуме неравенство в возможностях присвоения материальных и иных благ цивилизации. Социалистическое мироощущение слабого человека (простолюдина) в определенном отношении имеет ту же основу, что и вера в Бога: слабые (а их в любом обществе – подавляющее большинство) инстинктивно ищут какую-либо внешнюю силу, которая обеспечила бы им поддержку и защиту, гарантию благополучия во всегда враждебной человеку окружающей среде. Другая грань этого же фактора, онтологически дополняющая первую, это эксплуатация теми, кто наделен развитым инстинктом власти (духовной, политической, экономической) извечного стремления слабого, неэнергичного, а потому – бедного и обездоленного – сравняться с сильным, энергичным и богатым, не совершая при этом своих личных трудовых сверхусилий, а лишь полагаясь на революционный слом установившегося миропорядка. Для самоутверждения и самореализации деятельной личности социалистическая идея – столь же привлекательная сфера, как любая иная цивилизационно значимая сфера – наука, религия, художественное творчество, спорт, бизнес и другие. Учитывая еще и гигантскую социальную базу социализма с ее специфическим общественным сознанием, легко понять, почему она всегда привлекает (и к теоретизированию, и к политической практике) стольких деятелей различного социального положения – от монахов до епископов, от ефрейторов до генералов, от обывателей до премьер-министров. 
Неизбежность бытования социализма в историческом процессе, как видно, эффект довольно тривиальный, обусловленный известными и хорошо изученными особенностями вида Homo sapiens. Однако его регулярное самовозрождение свидетельствует о том, что он обладает еще и свойством цивилизационной необходимости, имманентности цивилизации, по основаниям, далеким от нужд социальной (имущественной и правовой) гармонии, декларируемой социалистическими учениями.
***
Адепты социалистической идеи, равно как и те ее антагонисты, кто воспринимает ее как равноправную в потоке иных цивилизационных идей, видят в социализме модельную формацию для построения гармоничного человеческого общества, справедливого по отношению к слабым и бедным. Все они, по существу, расходятся лишь во взглядах на обоснованность и реализуемость этой модели и в вопросе о методах ее реализации. Однако история самого учения и попыток его воплощения показывают недостаточность такого взгляда, его мифологический характер, принадлежность к числу устойчивых социологических заблуждений. Мифологичность можно усмотреть, например, исходя из следующей очевидности. Искренность порыва к добру и справедливости видна еще у некоторых социалистов-утопистов (хотя гармоничность их мира очевидно ущербна), но понимание всего этого уже их ближайшими продолжателями (Мелье, Морелли, Дешан, Бабеф и ряд других) имеет очень мало общего с житейски понятными и ощущаемыми проявлениями добра, справедливости и социальной гармонии. А социологическая деятельность «научных» социалистов – это уже не что иное, как сознательное развитие социалистической мифологии их предшественников. Эти высокообразованные люди в своих трудах высказали немало суждений о сомнительных достоинствах этой идеи (с ее тотальным обобществлением собственности, обезличиванием и огосударствлением человека). Они были хорошо осведомлены и об истории попыток ее реализации, так что возможность успеха своей попытки гармонизации мира связывали только с тотальным и перманентным революционным насилием.
Невозможно поверить в человеколюбивые основания социальной модели, пропагандируемой и реализуемой такими личностями как немецкий миллионер Энгельс, крестный отец русской революции мультимиллионер Парвус, русские миллионеры Морозов и Рябушинский, фанатики вроде Маркса и Ленина и тираны вроде Сталина, Гитлера, Мао Цзе Дуна, Пол Пота. Классическая социология обнаруживает здесь своего рода дальтонизм, фактически даже не рассматривая иного фундамента социалистической идеи, кроме психологического, и потому не обнаруживая истинной цивилизационной сущности социализма в мимикрической гамме его расцветки, сотворенной ее апостолами.

3. Новый подход к пониманию цивилизационной сущности 
социалистической идеи и ее актуализаций.
Для описания этого подхода здесь нам необходимо сделать следующее замечание о прогрессе. 
Цивилизационный феномен, обозначаемый понятием «прогресс» – едва ли не самый фундаментальный среди всех, имманентных бытованию человека, абсолютная доминанта человеческого общества – с некоторых пор все в большей степени приобретает смысл негативного фактора в историческом процессе. Динамика прогресса очень глубока по своим истокам и сущности (как и все в этом мире), но довольно проста по механизму. Основой этого механизма является взаимодействие познавательного и собственнического (потребительского – в простейшем выражении) инстинктов человека. Потребности (бытовые, культурные, духовные, властные, политико-экономические, познавательные) стимулируют познание, результаты которого, воплощенные через технологии в те или иные блага и возможности цивилизации, порождают новые потребности. Этот лавинообразный механизм с наибольшей полнотой и эффективностью реализуется в демократической и рыночной социальной среде, где оба эти инстинкты практически ничем не ограничены
Необходимо различать две основные составные части этого феномена: 
1) прогресс научно-технический (НТП, включая производственный); 
2) прогресс личностный: рост образованности, свобода мышления, физическое совершенствование (в том числе – увеличение продолжительности жизни), эмоциональное раскрепощение, эволюция морали, непрерывный рост материальных и культурных потребностей. 
Обе составные части прогресса взаимосвязаны и взаимообусловлены, хотя динамика их бытования в историческом процессе неодинакова. В самом деле, НТП – это, по-видимому, единственное, что происходит непрерывно и монотонно по восходящей траектории, тогда как прогрессу личностному свойственна траектория более сложная. С одной стороны – такие явления как Ренессанс, Реформация, Просвещение, а с другой – инквизиция, холокост, культурные революции в странах фашизма и социализма. Если НТП неведомо даже какое-либо замедление, то такая важнейшая компонента прогресса личности как эволюция морали и духа все в большей мере обнаруживает признаки антропологической катастрофы, подчинения нравственности экономической или политической целесообразности и возможностям потребления. Остановка или замедление НТП возможны лишь в случае исчезновения человечества или полной остановки личностного прогресса, который, в свою очередь, абсолютно зависим от прогресса материального.
В соответствии с этим, прогресс здесь рассматривается как феномен, наделенный некой метафизической (экзистенциальной) функцией, равновероятно – для бесконечного самопостижения и развития человека или для самоуничтожения. 
На наш взгляд, цивилизационная двойственность прогресса как раз и является тем свойством исторического процесса, которое дает ключ к объяснению социализма, более глубокому, чем при традиционном подходе. В рамках данной публикации предлагаемая здесь трактовка сущности социализма вынужденно затрагивает лишь некоторые, но, как кажется, фундаментальные диалектико-метафизические его свойства и характеристики. 
***
Для философии и естествознания одним из рабочих инструментов является постулат о непрерывном эволюционировании, развитии всех естественных систем – живых, неживых и социальных. Составной и неотъемлемой частью этого постулата является положение о диалектической противоречивости всякого процесса развития, присутствия в нем (наряду с тенденциями усложнения, совершенствования, повышения устойчивости и жизнеспособности развивающейся системы) тенденций противоположного направления, препятствующих совершенствованию. 
Для многих изолированно взятых природных и технических процессов установлено с несомненностью закона, что их протекание сопровождается тем или иным контрпроцессом, ограничивающим амплитуды характерных параметров первичного (основного) процесса. Во многих отраслях знания механизмы этих контрпроцессов известны, детально изучены и описаны. Так, в механических макроскопических системах это – трение и вязкость, в электродинамических – индукция, в тепловых и химических – специфические смещения состояний системы, в живых – убывание ресурсов питания с ростом популяций, в экономике – снижение прибыли от продукции при ее перепроизводстве. 
В материалистической философии исторический процесс рассматривается как процесс развития человеческого общества, представляющий собой единство возникновения и исчезновения, изменчивости и устойчивости, совершенствования и деградации. В рамках диалектического дискурса естественно предположить, что протекание исторического процесса (равно как и любого другого природного процесса) должно сопровождаться тем или иным контрпроцессом. Феноменологически такое предположение вполне оправданно – хотя бы конечной скоростью прогресса и ступенчатым видом его траектории. Инвертируя ход мысли, то есть принимая такое предположение и пытаясь указать соответствующий тормозящий процесс, мы едва ли сможем найти более подходящего исполнителя этой роли в драме цивилизации, чем цивилизационный феномен, называемый социализмом. Это его учения «основываются на полном отрицании современного им строя жизни, призывают к его разрушению» (И. Шафаревич), это социализм, будучи «одной из основных и наиболее универсальных сил, действующих на протяжении всей истории человечества» (И. Шафаревич), всегда совершал «варварские походы против цивилизации, которые имели одну главную цель: остановить процесс развития» (Г. Померанц).
В качестве альтернативных механизмов торможения прогресса можно было бы рассматривать такие извечные цивилизационные феномены как война и религия. Однако война, очевидно, намного более локальный (даже в форме войны мировой) и узкий исторический феномен, чем социализм, по своим возможностям торможения прогресса. Более того, разрушительное действие войны нередко оборачивается сильнейшим толчком для прогресса как научно-технического, так и личностного, демократического. В свою очередь, религия, как таковая, действительно обладает значительным потенциалом (и программой) торможения прогресса. Однако по самой своей сути религия имеет лишь одну легитимную (от Бога) власть в обществе – духовную. Практически во всех государствах (кроме Ватикана и некоторых светско-клерикальных) духовенство признает свою чисто идеологическую функцию и на политическую власть не претендует. Социализму же для своей реализации необходимо полновластие государственное; в этой форме он максимально эффективен как диалектическая противоположность научно-технического и личностного прогресса; по этой причине социалистическая идеология и трансформируется в политическую религию.
* * *
Цивилизационная двойственность прогресса обусловливает крайнюю внутреннюю противоречивость и метафизичность своего тормозного механизма. В онтологическом плане социализм – благо, возможно, даже спасение человечества, так как объективно выполняет функцию защиты его от безудержного и катастрофического прогресса. Эта защитная функция актуализируется тем, что социалистические учения всегда порождают политические режимы, при которых подавляются два фундаментальных основания для прогресса – свободное проявление собственнического инстинкта и свободное развитие личности (прежде всего – познавательного инстинкта человека). Но, с другой стороны, вся история человечества демонстрирует, что у него и нет иного предназначения, кроме как непрерывно прогрессировать и, следовательно, социализм – насилие над природой человека. 
До наступления эпохи научно-технических революций социализм, как тормоз прогресса, проявлялся, главным образом, в ограничительном воздействии на развитие человеческой личности. Ко времени завершения первой из этих революций сформировался «научный» социализм с его универсальным, абсолютным, оружием торможения обеих ветвей прогресса – запретом частной собственности на средства производства. Но претензии на научность вынудили этот новый социализм к мимикрии, маскировке под своего оппонента – прогресса, так что идеологическим знаменем социализма Маркса-Сталина стала декларация полного удовлетворения всех потребностей человека и развития его способностей. Отсюда – либеральные конституции, парламентаризм, избирательные системы, органы самоуправления, различные общественные организации и т.д. – при фактическом грубейшем антидемократизме – беззаконии, удушающей цензуре, засилии охранительных органов, отсутствии каких-либо реальных прав и свобод для человека. Этим же, отчасти, объясняется и собственный прогресс в некоторых немилитаристских областях науки, техники и производства. Основная же причина известного научно-технического прогресса советского социализма – это потребности выживания и экспансии самой социалистической формации в условиях ее противостояния прогрессистскому течению, что и наблюдалось в виде опухолевидных результатов, достигаемых в социалистических государствах в отдельных областях экономики, науки и техники, внешней политики, пропаганды, культуры и образования – тогда и там, где все это способствовало тотальной милитаризации социалистических режимов и идеологическому порабощению личности. 
Прогресс – феномен слишком сложный и метафизичный, чтобы можно было в рамках одной статьи описать механизм его торможения; отметим лишь, что в бытовании социалистической формации подавляются следующие основные факторы, обеспечивающие прогресс:
1) рыночно-демократическое устройство общества;
2) бытовое благополучие людей, непрерывный рост их потребностей и благосостояния, образ и уровень жизни, достойные человека; свобода предпринимательства как средство достижения благоденствия; 
3) развитие личности на основе просвещения, свободы мысли, общечеловеческих ценностей (традиционной нравственности), плюрализма; 
4) научная свобода, особенно в сфере гуманитарных наук; 
5) культурная (творческая) свобода и многообразие – через жесткое регламентирование (от цензуры до физического истребления носителей художественных идей, образов, концепций, смыслов, стилей в искусстве и литературе).
В качестве иллюстрации вкратце опишем характерное для социалистической формации отношение к культуре, науке и образованию, то есть к той сфере, где идея прогресса бытует в самом чистом виде – интеллектуально-духовном. 
***
В конце XVIII века философию ограничения человеческого духа в предельной форме выражала социалистическая доктрина французского мыслителя Л.С. Дешана, требовавшая абсолютного уравнительства (причем на крайне примитивном уровне) в производстве, потреблении, мышлении, даже во внешности человека – вплоть до общего для всех счастливого выражения лица.
Социалистические доктрины XIX-XX веков (Маркса-Ленина, Гитлера, Муссолини, Мао Цзе Дуна) с их претензиями на научность и историческую обусловленность оказались в порожденных ими режимах благодатной почвой для антиинтеллектуализма и мракобесия по отношению к науке и образованности, для построения идеологий, опирающихся на вымышленные инстинкты (вроде пролетарского и расового), на мистику и оккультизм. Так вся великая европейская культура оказалась глубоко враждебной духу и целям нацистской Германии. Десятки выдающихся ученых в разных областях науки (и отнюдь не только евреи) подверглись травле либо изгнанию из страны, многие научные школы мирового значения были разгромлены. Даже среди ученых-немцев было немало таких, кто стал внутренним эмигрантом и прекратил научную деятельность.
Не менее трагичной была ситуация и в социалистическом Китае. Хотя нет данных о прямых физических расправах с учеными, несомненно, что мероприятия по обузданию и «перевоспитанию» китайской интеллигенции стоили жизни очень многим из ее представителей. С начала 50-х годов ученые, равно как и другие интеллектуалы, подвергались жесткой идеологической обработке с целью перевода их с «буржуазных» позиций на более соответствующие новому обществу. Ученые были поставлены перед выбором – считаться «экспертом» или «красным». Несогласных или искавших компромиссного решения этой дилеммы увольняли с научных и административных должностей. В период «великого скачка» власти принуждали ученых к выполнению скороспелых и авантюрных проектов, в некоторых отраслях науки регулярную научную работу подменяли «научным творчеством масс». Во время «культурной революции» научные исследования сократились в 10 раз (меньше других пострадали разработки ядерного оружия и ракетной техники). Коллективы некоторых научных институтов целиком высылались в сельскую местность для перевоспитания в совместном труде с крестьянами. В 1966-70 годах были закрыты все университеты, а в 1966-67 – даже школы; после открытия учебные заведения еще долго занимались политическим просвещением и пропагандой физического труда; при этом ученые нередко обвинялись в контрреволюционности и становились объектом публичной критики и травли. 
Но с наибольшей полнотой и глубиной тормозящее действие социализма в научной и духовной сфере проявилось в ХХ веке в Советском Союзе, так что в социологической науке появились целые направления (такие как советология, кремлелогия), занимающиеся исследованием явлений, характерных для бытования социалистической формации. 
Свободное развитие гуманитарных наук было подавлено единым механизмом – засильем воинствующей догматики марксизма-ленинизма. По духу и социальной значимости он сделался государственной религией, использующей при своем функционировании всю мощь государственного карательного аппарата. В 1922 году была осуществлена уникальная в истории мировой культуры государственная акция – одномоментное изгнание из страны нескольких сотен работников науки и образования, среди которых – мыслители и деятели с мировой известностью уже на тот момент. Незадолго до этого, а еще больше – вследствие этой акции и установившейся в стране удушающей атмосферы  страну покинули еще несколько сотен ученых, музыкантов, инженеров, писателей, ставших впоследствии величайшими деятелями в своих областях. Вне страны, вне ее культурного потока оказались, например такие великие личности как писатели Бунин и Набоков, музыканты Рахманинов и Шаляпин, театральный деятель Чехов, инженеры Сикорский, Тимошенко, Зворыкин, экономист Леонтьев, социолог Сорокин, шахматист Алехин, целое созвездие философов – Бердяев, Франк, Ильин, Шпет, Булгаков, Флоренский и ряд других. 
Трагическая судьба ожидала многих из оставшихся. В 1928 году был расстрелян А.А. Богданов, философ и системолог, предтеча кибернетической науки. В 1938 году расстреляны экономисты с европейской известностью Н.Д. Кондратьев и А.А. Чаянов, в 1948 году умер в жестоких условиях сибирской ссылки экономист А.А. Евдокимов, в 1950-м – расстрелян экономист Н.А. Вознесенский (все фактически – за свою научную деятельность). В 1938 году из 37 арестованных сотрудников Академии Наук СССР больше половины были расстреляны.
В конце 30-х годов начинается война против генетики: закрыт Медико-генетический институт; во всех средствах массовой информации и на научных форумах идет травля ученых-генетиков, прекращается преподавание генетики, уничтожаются печатные издания с генетическими текстами, расформировывается академический Институт цитологии, гистологии и эмбриологии. В 1940 году после длительной травли арестовывают ученого-биолога мирового значения Н.И. Вавилова и приговаривают к смертной казни; через три года он умирает в тюрьме от истощения и издевательств.
Параллельно с этим, с конца 30-х годов идет борьба и с некоторыми другими отраслями науки. Так, математика Л.В. Канторовича, одного из основоположников экономической кибернетики, вынуждают даже на некоторое время отойти от работы по этой тематики (и именно за эти работы в 1976 году он получает Нобелевскую премию). Систематическая борьба с кибернетикой начинается с 1950 года разносной статьей в адрес одного из разделов математической логики, в том же году – атака на одно из направлений в теоретической физиологии. Массированное давление на кибернетику идет почти два года – пока ученые-военные не убедили власти в ее полезности для военных целей и сами не возглавили ее развитие. В 40-х годах на несколько лет был наложен запрет на исследования в ядерной физике, когда они имели чисто познавательную, фундаментальную направленность и не была ясна их необходимость для создания атомной бомбы. 
В целом картина научной жизни была такова, что труд ученых (особенно в гуманитарной сфере) жестко регламентировался и ограничивался определенными рамками и направлениями. При этом основным методом его регулирования и стимулирования было либо содержание ученых в тюрьмах (с преследованием членов их семей), либо (в случаях милитаристской необходимости) – создание своеобразных научных резерваций, где ученые и их семьи обеспечивались всем необходимым. Отметим, что почти половина из Нобелевских лауреатов России и Советского Союза находилась в конфликте той или иной природы и остроты с советскими властями: физиолог И. Павлов, писатели И. Бунин, Б. Пастернак, И. Бродский, А. Солженицын и даже коммунист Шолохов, физики П. Капица, Л. Ландау, А. Сахаров, математик Л. Канторович. 
Симптоматично, что вектор ограничительного действия советского социализма в области науки был направлен в точности против тех ее сфер, которые к концу ХХ века стали определять основное содержание нового этапа в череде научно-технических революций – экономической науки, генетики, ядерной физики и кибернетики, которые ныне обеспечивают прогресс в обеих его компонентах.
Истории науки сейчас уже многое известно (хотя еще и далеко не все) о том, как создавалась иллюзия советского прогресса: вторичность всех этих достижений, обусловленность их успехами в научном и промышленном шпионаже, массовым копированием западных изобретений и технологий. Самые яркие из известных примеров – первая атомная бомба, сделанная по американской документации, первые стратегические бомбардировщики, скопированные с конфискованных американских, первая космическая программа, реализованная, главным образом, немецкими военнопленными учеными и рабочими.
По одному из основных экономических показателей – производительности труда – Советский Союз в период развитого социализма отставал от США в 3 раза в промышленности и в 5 раз в сельском хозяйстве. И стоило лишь рухнуть советской тоталитарной системе, как от советского экономического могущества остались только его милитаристская и сырьевая компоненты. Мифом оказались передовые технологии в военно-промышленном комплексе, так что не принесла никаких плодов национальная программа конверсии: весь российский рынок и поныне заполнен продукцией, изготовленной по зарубежным технологиям. 
Аналогичное положение и в сфере личностного прогресса. «Новая человеческая общность» - советский народ – состоял из личностей с парализованной предприимчивостью и инициативой, этически дезориентированных социалистической идеологией. Обнажились все пороки системы образования, формировавшей личность с убогим гуманитарным кругозором, воспитанную для существования в тоталитарном обществе. 
***
Несомненно, что именно этот многоопухолевый, дисгармоничный характер хозяйственной и культурной жизни советского социализма вкупе с подавлением основных человекообразующих инстинктов и привeл его к загниванию, распаду и самоликвидации. Основой механизма распада всех социалистических режимов является сублимация (в бесконечном разнообразии конкретных проявлений) угнетаемых инстинктов человека. И особенно динамичен в этом отношении инстинкт собственнический, так что неизменно и постоянно (хотя и нелегитимно, что, собственно, и разлагает общество) происходит накопление собственности у сильных и энергичных до тех пор, пока этот процесс не легитимизируется тем или иным способом. 
Итак: социализм – это диалектически противоречивое орудие цивилизационного процесса, функционально аналогичное механизмам обратной связи в сложных системах, но метафизическое по характеру проявления; его действие реализуется, главным образом, по необходимости, объективно, а не только в результате сознательного целеполагания. Никакие отдельно взятые эффекты (или их частичные совокупности) в бытовании социалистической формации не могут быть полностью ответственны за его тормозящее действие. Оно актуализируется лишь интегрально, по совокупности всех эффектов, среди которых имеются и способствующие прогрессу. 
Сущность и дух социализма при этом неизменны, варьируются только его обличия: стихийные, инстинктивные, формы древнего социализма сменяются формами хилиастического, утопического и философского, на смену им пришел «научный» социализм ХIX-XX веков, плавно перешедший в свою нынешнюю разновидность – социализм исламско-фундаменталистский.

 

III. ИСЛАМСКИЙ СОЦИАЛИЗМ.

1. Общие замечания и немного истории.
Своими корнями он уходит в глубокое, еще доисламское, прошлое восточного мира. По свидетельству историков, многие государства Месопотамии, Малой Азии, Египет (особенно птолемеевский) были государствами социалистической формации. Мир ислама первоначально имел преимущественно военно-феодальный уклад, но непрерывным контактированием с Европой (включая Россию) он был вовлечен в борьбу двух основных направлений развития человеческого общества – демократического (капиталистического) и тоталитарного (социалистического). 
В начале XIX века правитель Египта Мухаммед Али при содействии группы социалистов из Франции, установил в Египте режим государственного социализма – прообраз сталинского режима: тотальная милитаризация всей жизни в стране через всеобщий принудительный труд на нужды армии.
В. Алексеев, С. Нефедов: «В этой (т.е. оттоманской - И. Ч.) империи вся земля считалась государственной, крестьянские семьи обеспечивались стандартными наделами». Они же цитируют правоведа И. Нофаля: «Примеры, взятые из образа действия Пророка, вместе с некоторыми местами из Корана послужили основой странному учению, стремящемуся не больше, не меньше, как к полному отрицанию даже самого принципа частной собственности», характеризующее ту двойственность исламского социализма, которая присуща и нынешней его версии.
Г. Мирский отмечает «…засилие государственной власти, подавление частной инициативы, отсутствие правовых гарантий для предпринимательства,… особую культурную традицию, которая препятствовала становлению гражданского общества» (http://strana-oz.ru/?numid=).
В промежутке между мировыми войнами исламский мир пережил период оживления панисламизма; параллельно с этим развивалось движение в направлении модернизации ислама, секуляризации и сближения с западной цивилизацией. Лидерами в этом течении были Турция и (до 1979 года) Иран; к нему в разное время примкнули Пакистан, затем Египет и ряд других мусульманских стран. Из-за непримиримости суннизма и шиизма панисламизм был обречен на неуспех и сошел с политической сцены. В этих условиях ведущей духовной силой сделался исламизм, умеренное крыло которого допускало поиски в направлении вестернизации, тогда как экстремистское стало идеологией противодействия модернизации ислама и вестернизации и вело террористическую войну против мусульманских правителей, симпатизировавших Западу.
Революции 1905-1917 годов в России показали новые горизонты мусульманскому миру. В Турции резко усиливается демократическое движение и в 1908 году происходит Османская конституционная революция. Вот что пишет об этом британский востоковед Б. Льюис в книге «Ислам и Запад»: «…возможности, которые, казалось, представились в результате падения царизма и начала Гражданской войны в России, вызвали к жизни ряд вдохновленных религией движений…Некоторые из этих движений были связаны с коммунистами или перешли под контроль коммунистов в то время, когда антирелигиозная природа коммунизма еще не была ясна» (после Съезда народов Востока в Баку в 1920 году). 
После II Мировой в развитии мусульманских стран стало преобладать социалистическое направление. Для этого было несколько оснований:
- возникновение мирового социалистического лагеря;
- проявления сосуществования социализма с религией (в России во время войны, в Китае и Индии, повернувшихся было к социализму);
- давление исламизма, к тому времени уже точно знавшего своего основного врага – Запад и Америка.
Начиная с 1953 года по мусульманскому миру (в Индонезии, Египте, Тунисе, Ливии, Алжире, Сирии, Ливии, Ираке) прошла гигантская волна социалистических движений, переворотов, попыток создания социалистических режимов исламского толка. Наиболее характерным из них был режим в Ираке, где в 1968 году к власти пришел С. Хусейн, вскоре ставший Генеральным секретарем партии исламского социалистического возрождения Баас. Во многих отношениях его режим был подобием сталинского социализма: руководящая роль одной партии, единоличное лидерство диктатора и культ его личности, террор лидера против ближайших сподвижников и всех слоев населения, стремление подменить традиционную религию идеологией (исламского социализма в данном случае). 
Исламский социализм того периода не был и не мог быть копией социализма «научного». Социалистическая реальность ислама зиждется на своем собственном политико-экономическом и правовом фундаменте. 
1. Согласно Корану, земля есть собственность Аллаха и султана, халифа или иного верховного правителя, являющегося для мусульман земным исполнителем воли Аллаха. Это, по существу, означает огосударствление собственности на землю – важнейший элемент хозяйственной жизни и служит тормозом для экономической сферы исламского мира и его прогресса в целом. 
2. Основным источником мусульманского права является вероучение ислама, крайне ограничительное и повелительное. Законы, основанные на шариате, либеральны только по отношению к сексуально-семейной сфере мусульманина-мужчины. Все же остальное – от внешнего вида человека до его мыслей, чувств и побуждений – регулируется в крайне ограничительном, тоталитарном, духе. 
3. Существует глубокое различие в восприятии исламским и христианским сознанием соотношения между волей человека и волей Бога. Христианский Бог запретил человеку познавать Добро и Зло, однако за нарушение этого запрета Он не лишил его жизни, но лишь обрек на жизнь земную, полную трудов и страданий. Сама эта мера наказания не только легитимизировала право человека на распознание Добра и Зла, но и вынудила его к ежедневному выбору между ними в реальной жизни, поэтому в христианском мире люди сами создают законы, определяющие (с огромным разнообразием в разных местах и эпохах христианского мира) их деятельность и поведение. Это абсолютно противоречит положению ислама о том, что только Аллах знает разницу между разрешенным и запрещенным, а понятие об этом для правоверных дано лишь в текстах Корана и Сунны и в положениях шариата, неизменных на протяжении веков. 
Вследствие всего этого природный, биологический рационализм мусульманина жестко скован в познании и ограничен в действии. Христианин вынужден брать ответственность на себя, рискуя ошибиться в своем выборе, у мусульманина свободного личного выбора нет. В христианском мире верховным судьей всему давно уже является не Бог, но материальный результат – НТП и житейский комфорт, тогда как в мире мусульманском верховный судья – мнение богослова, опирающегося на священные тексты и шариат уже более тысячи лет. 
Это и обусловило невозможность построения в ортодоксальном исламе собственных динамичных политических и экономических моделей и программ, соответствующих эпохе научно-технических революций и вынудило лидеров мусульманских стран к социальному экспериментированию. Оба направления их экспериментирования были нелегитимны с позиций экстремистского исламизма и абсолютно неэффективны для решения задачи приближения к уровню развития передовых стран. Результаты его оказались глубоким разочарованием для «прогрессивного» мусульманства, еще более ожесточили ортодоксальное и нисколько не улучшили жизнь народных масс; это и обусловило оживление исламского фундаментализма и превращение его в политическую религию. 
Б.Льюис: «Возвращение к религиозным ценностям и реакция на религиозные призывы усиливались по мере того, как приверженцы одной светской идеологии за другой – либералы, националисты, социалисты, коммунисты – оказывались неспособными решить быстро растущие проблемы исламского мира. 
Унижения и лишения, разочарования и неудачи дискредитировали все заграничные решения, заставили все большее число мусульман поверить тем, кто говорил им, что только возвращение к истинной вере и божественно предначертанному образу жизни они найдут спасение в этом и потустороннем мире».
Ему вторит пакистанский публицист Лал Хан: «Главная причина оживления исламского фундаментализма – политический вакуум, созданный падением сталинизма и поражением левых сил в этих странах. В условиях общественно-политического упадка, безработицы и нищеты массы оказались в тупике. Бесстыдство монархов и диктаторов арабского и мусульманского мира разжигает ненависть и гнев масс…Продажные и воровские демократии усиливают общественное разочарование. Не видя пути вперед, некоторые отсталые части масс и мелкой буржуазии обратились назад. Стратеги фундаментализма использовали пороки нынешних руководителей и систем и предлагают иллюзии добродетелей далекого прошлого». (http://www.israel.marxsist.com.razn/).

2. Исламский фундаментализм как механизм торможения
прогресса.
Практически все описания современного исламского фундаментализма сводятся к тому, что это – идеологическая реакция мусульманского мира на бесплодность движения в тех двух направлениях, по которым развивались страны, занимающие господствующее положение в современном мире. Отсюда для исламской мысли и действия возникла необходимость искать свой собственный путь развития. Один из таких «третьих путей» был описан ливийским лидером М. Каддафи в его «Зеленой книге». Однако по своему содержанию и пафосу это оказалось лишь вольным пересказом социалистической идеи военным человеком, с молодости очарованным этой идеей.
Другой альтернативой, более содержательной и влиятельной, сделалась идеология исламского фундаментализма. Для глубоко верующего человека все несчастья – лично-семейные, национальные, мировые – происходят от пренебрежения волей Бога, недостаточно строгого следования ей. Это и есть исток любого религиозного фундаментализма, ввергающего сознание верующего в мифологизированное, фанатическое и даже экстатическое состояние. И особенно успешно способствует этому кораническая парадигма предопределения, согласно которой абсолютно все явления и события земного мира, вплоть до помыслов человека, предопределены Аллахом. На этом пути и пришла исламистская мысль к убеждению, что главной причиной бедственного положения мусульманской цивилизации является неугодность Аллаху (как Богу Единому) отношения к Нему в современном мире, которое сложилось из-за ослабления той непримиримой борьбы за ислам, которая предписана десятками стихов Корана.
Для реальной самостоятельности, конкурентоспособности в одном ряду с такими мощными формами развития, как капиталистическая демократия и социалистический тоталитаризм, идеологии необходимо располагать своим собственным этическим и политико-экономическим учением. Однако ислам не самостоятелен в этих отношениях. С этической точки зрения ислам – синоним «цивилизации бедных», религиозное продолжение вечной социалистической идеи (в свою очередь вытекающей из религиозного инстинкта человека), с социологической – гибрид капитализма и социализма. 
Можно указать множество признаков глубокого, сущностного, совпадения исламского фундаментализма с основными реализациями социализма в ХХ веке: 
- наличие единственно верного учения – ислама (марксизма-ленинизма); 
- претензии на построение не нового государства, но нового человеческого общества, новой цивилизации (марксизм, нацизм);
- преимущественная опора не на рациональные – экономические, политические или научные основания – но на религиозно-идеологические, на вымышленные инстинкты (вроде пролетарского и расового), на мистику и оккультизм;
- тоталитаризм, реализующийся через шариат (социалистическую законность, социалистический реализм в искусстве и литературе);
- использование одинаковых, террористических, методов воздействия на массы – истерической пропаганды, запугивания, молодежных банд (комсомол, штурмовые отряды, хунвейбины) для погромных расправ с неугодными элементами. 
Необходимо сказать и о двух основных различиях между «каноническим» (по И.Р. Шафаревичу) социализмом и исламским фундаментализмом, по своему содержанию более статусных, чем актуальных. 
Одно из них заключается в разном отношении к частной собственности. В социалистических учениях «собственность – это кража», то есть преступление, тогда как для ислама она священна. И в этом видится мудрость ислама, как учения, и трезвый расчет исламского фундаментализма, как основанной на нем политической религии. Нынешний исламский социализм, по существу, начинает свое бытование с того, чем заканчивают версии «классического» социализма; он защищен от описанного выше механизма самораспада своей политэкономической догматикой, так что, например, в Ираке в первые годы хусейновского социализма было 53 динаровых миллионера, а в последние – более 3000. А вот какая картина социалистической реальности в Иране, крупнейшей стране победившего исламского фундаментализма, дается в Интернете.
«В результате определенного компромисса межу социалистическими идеями и религиозным консерватизмом была предложена идея «исламской экономики»…У «исламской экономики» есть три основных принципа:
1) особая роль государства..., 2) приоритет развития отечественной промышленности, 3) ведущая роль общественного сектора в экономике.
…Особая роль государства заключается в национализации основных отраслей промышленности и инфраструктуры, удовлетворения первоочередных потребностей граждан (обеспечение жильем, услугами образования и здравоохранения), гарантиях полной занятости; …государственный сектор…создает около 70% ВНП…». (http://temadnya.ru/spravka/13mar/325.html). 
Второе существенное отличие состоит в том, что социализм новейшей, исламско-фундаменталистской формации не изгоняет Бога из своего бытования, а напротив, опирается непосредственно на благорасположение к нему Аллаха. Более того, в поисках социальной панацеи исламистское сознание, в своей фундаменталистской форме, прибегает к последнему убежищу – упованию на прямую помощь Аллаха, на чудо, которое может принести неистовое, вплоть до террористического и самоубийственного, служение Ему. И это отнюдь не новый феномен. Защитники осажденного города запираются в храмах и творят исступленную молитву, веря, что рука Божья покарает нечестивого врага. Толпы больных и увечных стекаются к святым местам и святым мощам в надежде получить чудесное исцеление. Просвещеннейший человек Ленин убежден (вместе с миллионами единоверцев), что «Учение Маркса всесильно, потому что оно верно». На подобных же чувствах и мыслях основана и позиция радикального исламского фундаментализма, питающаяся воинственными сурами Корана (трактуемыми как благословение на неограниченный террор).
И в этом есть глубокий смысл: здесь происходит обращение отчаявшейся цивилизации к хилиазму – одной из мировоззренческих основ социализма. Хилиазм новейшего исламского социализма – это еще одно заимствование ислама из христианства, преломление в мусульманском сознании учения о приходе тысячелетнего Царства Божьего перед концом света, который (для радикального исламиста) уже актуализируется в виде прогресса, катастрофически генерируемого забывшим Бога Западом. Научная и жизненная несостоятельность социализма Маркса-Сталина и породила, в конечном счете, обращение в новейшей социалистической мысли к опорам вечным, непреходящим, идущим от божественного начала в этом мире. 
Хилиазм, провиденциализм, вообще присущ всем социалистическим учениям. Так, хилиастическое мироощущение проступает в утопическо-философском социализме – в том, что его творцы, по сути, были фаталистами и не указывали действенных механизмов для реализации их моделей гармоничного и справедливого мира. Выросший из них «научный» социализм хотя и не уповает явно на Бога, но свое социальное конструировании тоже завершает моделью вечного земного рая – мифом о коммунизме. Хилиазм новейшего социализма обусловлен потребностью торможения современного прогресса на предельном, инстинктивном уровне, незамутненном никакими модернизациями, никакими моделями и компромиссами. Современный прогресс – и в познании, и в технологиях, и в эмансипации человека (вплоть до инструментального вмешательства в его биологическую структуру) – фактически выходит из-под контроля человеческим разумом, так что по самой диалектике развития ему должно противостоять нечто адекватно экстремальное, метафизическое, граничащее с абсурдом (в силу сверхрациональности прогресса). Отсюда и провиденциальное упование на приход царства божьего, и основное направление борьбы (завещанной от деятельного «научного» социализма), этот приход приближающей – идеологическая и террористическая война с Западом, и направление главного удара – по США, лидеру материального и демократического прогресса. Отсюда же и пренебрежение в исламско-фундаменталистской мысли проблемами дальней перспективы того общества, которое она пытается сконструировать, самого его выживания: оно, в соответствии с идеологией хилиазма, обеспечивается, по-видимому, неизбежностью реализации хилиастической идеи.

IV. НЕКОТОРЫЕ ИТОГИ И ПЕРСПЕКТИВЫ.


Мировой исторический процесс сложился таким образом, что именно в мусульманских странах сформировалась версия социализма, глубокая, развитая и последовательная – как в духовном, так и в социологическом плане – противостоящая прогрессистскому потоку цивилизации
Но не является ли исламско-фундаменталистский социализм средством, негодным для борьбы с прогрессом цивилизации, вооруженной до зубов – своим несокрушимым рационализмом, изощренными средствами манипуляции сознанием людей, наконец, совершеннейшей милитаристской машиной? 
В логике предложенного здесь подхода к рассмотрению исторического процесса бытование такого рода цивилизационного феномена обусловлено объективной необходимостью и, следовательно, этот феномен неизбежно должен пройти свои собственные стадии развития. Вспомним, что и марксовский социализм виделся значительной части человечества не более чем химерой человеческого сознания, и все же он утвердился на территориях, где проживала еще большая его часть. И вот, всего через полтора десятка лет после вступления в должность, новый социализм демонстрирует свои первые достижения. Видно, как во многих странах Запада ужимаются некоторые демократические излишества и переосмысливаются функции демократических институтов. Таким образом, одна из двух составляющих прогресса уже заметно тормозится в своем развитии. Материальный прогресс, как более древний и универсальный, более устойчив, но и в этой сфере (особенно в ее финансово-экономической и торговой части) наблюдаются определенные затруднения и ограничения. 
В политико-экономическом отношении исламский фундаментализм является исламской ересью в социализме, очень удобной для тех, кто борется за власть – экономическую, политическую, духовную. Особенность этой ереси проявляется в том, что, исповедуя ислам как религию бедных и, в то же время, уповая на священность в нем частной собственности, фанатичное духовенство и близкие к нему по духу и интересам слои интеллигенции и мелкого бизнеса («передовой отряд» исламского фундаментализма) разжигают недовольство масс для установления миропорядка, привычного и угодного им, но разрушаемого вестернизацией. 
Исходя из общей картины исторического процесса и экстраполируя по имеющимся прецедентам, кажется несомненным, что новейший социализм ожидает судьба всех прежних – самодискредитация, загнивание и крушение, причем в сравнительно короткие исторические сроки. Конечно, прогрессистскому потоку цивилизации предстоит ожесточенная и кровопролитная борьба с социализмом новой формации, вооруженным религиозной идеей малого джихада – идеей смертельной борьбы за всемирное торжество ислама. Однако ресурсы самоубийственного террора и готовности к пещерной жизни достаточно ограниченны. Для ведения такой войны агрессору необходима гигантская армия из религиозно запрограммированных роботов, но даже в современном индустриально-информационном мире это выглядит невозможным. Антропологической реальностью все еще остается устойчивость основных биологических и социальных инстинктов человека (в своей совокупности и обусловливающих прогресс) – самосохранения, продления рода, воспитания потомства, преобразования окружающей среды, а также познавательного и собственнического. Это порождает надежду, что рано или поздно мусульманский мир переживет свою Реформацию, социалистический потенциал ислама канализируется по шведской, китайской или какой-нибудь новой цивилизованной модели, а роль тормозящего прогресс механизма отойдет, вероятнее всего, к быстро набирающему силу и влияние антиглобализму.

 

3. Семь лет с движением "Моральное Перевооружение"

 Введение.

В советский период в нашей стране было немало людей, не принявших того, что Г. Бёлль называл “причастием буйвола”, навязываемого коммунистической государственностью всем гражданам поголовно. Приходилось искать спасения в тех или иных жизненных позициях - от прямой конфронтации с властью (на что решались только обделенные талантом конформизма) до посильного рядовому человеку неучастия во зле советского режима; где-то между ними был мало кому известный и доступный солженицынский императив “жить не по лжи”. С падением этого режима многие азартно бросились в активную борьбу с коммунистической идеологией и всем ее наследием. Вскоре, однако, обнаружилось, что поспешный слом и снос всех старых строений может оставить пустыню, где легче вырасти прежнему сорному злаку, чем новому доброму. Сейчас тот революционный азарт заметно остыл, но, по колебательному закону, начались потуги реставрации, за которыми, можно ожидать новую революционную волну, и неизвестно, закончится ли в России этот процесс полноценной демократией.

В 1992 году, в разгар первой такой волны, я услышал о международной  организации с явно противоречивым названием, содержащим на равных правах гуманистический и милитаристский термины - Движение Морального Перевооружения. Из того, что говорилось в пояснение об этой организации, нельзя было понять ни ее сути, ни даже формы деятельности; казалось, люди там только разговаривают, готовят пищу и кушают. Но летом  того же года в составе группы московских преподавателей мне довелось принять участие в конференции работников образования, проводимой Движением в его главной европейской резиденции - в швейцарском горном селении Ко. Группа была полунищая, полуголодная, так что нашу поездку полностью оплачивало само Движение; позже мы узнали, что деньги были собраны профсоюзом учителей Уэльса. И здесь выяснилось, что МПВ - это движение, которое объединяет людей в еще одной честной позиции - в позиции соучастия в добре. Более того, его работа организована  такими образом, что люди обучают друг друга осознавать это свое соучастие и давать пример другим из своего окружения. И стало ясно, почему нам, российским гражданам, так трудно было уяснить специфику МПВ: наша привычная общественно-политическая оголтелость, характерная отнюдь не только для прокоммунистической части нашего общества, мешает многим из нас видеть иные пути переделывания человека и общества, кроме демонстраций стенка на стенку, непримиримой партийной борьбы, компроматной канонады, громогласных заявлений, решительных деклараций и резолюций. Здесь же люди учились разумно жить ради правого дела вместо того, чтобы умирать за него.

 

Фрэнк Бухман и основания Движения МПВ.

История становления Движения, его идеологии, структуры и формы деятельности, как это нередко бывает, совпадает со значительной частью биографии  его основателя. Духовным отцом и создателем  принципов функционирования МПВ является Фрэнк Бухман (1878-1961гг.). Само Движение организационно оформилось в 1938 году, хотя его деятельность в виде небольшой группы подвижников (она называлась Оксфордской, поскольку именно оттуда совершала свои первые миссионерские поездки по странам мира) во главе с Бухманом началась еще лет за 15 до этого - уже тогда Бухман увидел в европейских событиях нарастание волны милитаризации, чреватой новой большой войной.

С самого начала основная задача Движения была чисто духовная: отвращать людей и нации (прежде всего - их руководителей, поскольку малочисленная Оксфордская группа еще не имела возможностей для работы широким фронтом) от застарелого жестокого обычая - достигать своих личных и государственных целей с помощью насилия и войн. Задача, как видно, грандиозная и решить ее полностью не могла бы группа любого размера и состава, тем более, что невидимый механизм войны уже был запущен в действие, какая-то значительная часть человечества как будто жаждала большого кровопролития. Как следует уже из названия Движения, в качестве основы для отхода от традиции воинственности Бухман видел обретение более совершенной морали - и для личности, и для наций. Он рассматривал мораль как своеобразное оружие, которое, по многовековому историческому опыту человечества,  нередко служит ему для агрессии и войны, тогда как может и должно стать защитой человечества от инициирования войн и от их последствий, когда они случаются.

Бухман родился в США, получил довольно глубокое богословское образование и начинал самостоятельную жизнь как лютеранский священник. По-видимому, от природы он был наделен редким и огромной силы талантом - талантом видения той скверны, которая препятствует полноценному проявлению гуманного, социально значимого содержания человека (наличие такового он считал атрибутом каждой личности - как Божьего творения). В процессе разнообразной деятельности - организаторской, просветительской, миссионерской - и в разных странах - в США, в Японии, Китае, Индии, африканских - этот его талант получил развитие и достиг поразительной харизматической силы. И особая значимость этого дарования состояла в том, что оно стало для Бухмана совершенным хирургическим инструментом, который он применял смело, открыто и практически безошибочно. Его сподвижники поражались тому, с какой ясностью он видел суть того или человека, как  с интуицией гениального музыканта он точно улавливал тот такт, когда можно просто и откровенно сказать ему о его заблуждении в отношении к другим странам, нациям, людям, к самому себе.

Как христианский богослов, Бухман исходил из того, что все учение Христа можно свести к четырем фундаментальным идеалам-абсолютам: честность, чистота, бескорыстие и любовь. Конечно, он достаточно хорошо изучил реальную человеческую жизнь со всеми ее бедностью и голодом у одних, роскошью и пресыщенностью у других и проблемами и соблазнами у всех. Он не мог не понимать, что редкий человек (особенно, если он беден и беззащитен) способен совмещать свою обыденную жизнь со строгим следованием этим абсолютам. И он никогда и никого сам не понуждал к такому следованию и не призывал других к принуждению. Основной операцией в его хирургии было - точным надрезом показать человеку, каково фактическое положение его жизненной (нравственной) позиции относительно этих вечно живых идеалов, уповая на добрую волю человека в осознании этого положения и соотнесении его со своей совестью. И, по воспоминаниям современников, это нередко вызывало чудодейственные изменения в человеке. Т.Шперри, швейцарский ученый-филолог, ученик и сподвижник Ф.Бухмана, так говорил о своем учителе: “У него был подлинный дар относиться к естественному, как к возможности преображения в сверхъестественное”. Причем, не только в случаях решения тех или иных бытовых или личностных моральных проблем, но и в случаях нравственного выбора в очень серьезных вопросах политики, экономики, законотворчества,  межнациональных и даже межгосударственных отношений.

Я хотел бы привести здесь один из самых известных (и плодотворных) случаев  такого влияния Бухмана - пример c  участницей французского Сопротивления Ирен Лор; пример этот стал уже хрестоматийным в литературе о МПВ, здесь я лишь дополню его небольшим психологическим комментарием.

И. Лор была руководителем Сопротивления в Марселе, ее сын был схвачен гестапо, подвергался пыткам и вышел оттуда полуживым. После войны ей довелось присутствовать на эксгумации тел ее соратников, замученных немцами, так что ее ненависть к немцам приобрела форму твердого убеждения, что Германия должна исчезнуть с карты Европы. Но вот война закончилась и самому ожесточенному человеку, не утратившему разума, становилось ясно, что нужно строить мир и - как можно более устойчивый. В эту работу включилось и Движение МПВ. Отель Горный Дом в Ко - резиденция Движения - к 1948 году стал основным европейским центром процессов примирения между народами, только что вышедшими из войны. В 1946 году И.Лор по стечению обстоятельств оказалась на той же конференции МПВ, куда Бухман пригласил и немцев. Здесь она познакомилась с Бухманом и рассказала ему о своей жизни во время войны. Бухман видел, как она встает и выходит из конференц-зала, когда слово берет кто-либо из немцев, а вскоре узнал, что она больше не в состоянии участвовать в конференции и собралась ее покинуть. Тогда он задал ей вопрос: “Как же вы представляете себе единство в Европе?” Она несколько дней прожила в сложнейшей борьбе с собой, прежде чем признала правоту Бухмана и осталась и, более того, сделалась одним из самых активных деятелей процесса примирения недавних  врагов - французов и немцев.

Война ожесточает человека, но нормальный, психически здоровый человек, несомненно, устает от этого ожесточения. По-видимому, так было и с И.Лор; она и сама, в глубине души, нуждалась в примирении, так что Бухман своим простым и естественным вопросом лишь дал импульс к осознанию ею этой потребности. Но для того, чтобы задать такой вопрос человеку нерядовому по социальному положению (Ирен в то время была членом парламента Франции), по тяжким потерям в войне, нужно было чувствовать свое моральное право, свой авторитет, духовную силу. Всем этим и обладал Ф.Бухман, чем и побудил  ее глубоко и серьезно задуматься над этой проблемой, и единственным абсолютно честным ответом на бухмановский вопрос мог быть именно тот, который дала И.Лор своей дальнейшей деятельностью.

Ф.Бухман осуществлял и огромную ежедневную организационную и просветительскую работу, пик которой пришелся на первые послевоенные годы, когда Горный Дом был, по существу, всеевропейским центром кристаллизации нового миропорядка. Сюда приезжали для обсуждения важнейших вопросов международной политики (“план Шумана”, “Сообщество Угля и Стали” - прообраз современного Европейского Союза) многие общественные и государственные деятели тогдашней Европы, с Движением активно сотрудничали канцлер Германии К.Аденауэр, Премьер-министр Франции Р. Шуман, Президент Германии Г. Любке.

Бухмана давно нет в живых, равноценной замены ему, по сути, так и не нашлось: личности такого масштаба и качества, по-видимому, не часто формируются на протяжении одного столетия. Но теперь само Движение МПВ, как целостный организм, совершает работу, инициированную когда-то Бухманом, во многих регионах и странах, своей масштабностью достигая определенных им целей  в контексте современных событий в мире.

В фундаменте современной деятельности МПВ лежат идеи и цели, выработанные и сформулированные Ф.Бухманом, которые можно кратко резюмировать в виде следующих двух принадлежащих ему самому мыслей.

“Изменение сознания индивидов ведет к изменению общенационального сознания”.

“Наша цель - ... менять жизни людей и объединять их, чтобы и они влияли на жизнь людей вокруг себя”.

Понятно, что идеи и цели эти достаточно традиционны для европейской и мировой культуры; Ф. Бухман лишь придал им форму аксиом и, будучи американцем-прагматиком,  неизменно придавал особое значение настойчивой и последовательной их реализации, направлял все свои усилия на их практическое осуществление. Бухман не оставил подробного описания процесса формирования его мировоззрения и своего метода воздействия на людей. Но метод отчетливо виден; из его биографии известны даже те обстоятельства и тот день, когда он впервые осознал, что и как следует делать, чтобы меняться самому и изменять других и сам сделал первые шаги на этом пути. Развитию, применению и передаче своего метода другим он фактически посвятил всю свою жизнь, пытаясь помочь людям измениться в том направлении, которого они сами, как правило, не видят отчетливо, но которого жаждут их души.

Будучи знакомым с основными моментами биографии и ключевыми идеями Бухмана, я могу с определенной степенью достоверности следующим образом реконструировать  идейно-психологическую картину этого уникального метода.    

Бог создал человека таким образом, что в его душе есть место и добру, и злу. Однако, в силу природного инстинкта самосохранения, очевидно, что тяга к добру существенно превышает тягу к злодеянию. В самом деле, в противном случае энергия зла, всегда огромная и разрушительная при своем освобождении, слишком часто приводила бы к гибели как отдельного человека и людей из его окружения, так и целые нации. Но, как известно, подавляющее большинство людей заканчивает свою жизнь по естественным причинам, а не вследствие чьей-то злой воли. Аналогично и нации являются очень устойчивыми и долго живущими организмами, погибающими лишь в результате сложных исторических процессов старения. Другой стороной бытования добра и зла в душе человека, равно как и нации, является слабое осознание ими этого превалирования тяги к добру. Именно в этом пункте и находится центральный нерв бухмановского метода изменения человека. На основании своего личного опыта и знакомства с судьбами множества людей, Бухман исходит из возможности одномоментного (точнее - лавинообразного) перехода человека от неосознанного стремления к добру к пониманию, что добро можно и нужно творить, совершать - намеренно и организованно. И чудо бухмановского воздействия в этом направлении можно объяснить тем, что он “просто” видел такое состояние, понимал его оттенки у конкретных людей и умел тактично и искусно показать это своим “пациентам” - иногда только одной фразой, одним вопросом.

Основным направлением изменения этического сознания человека для Бухмана состояло в том, чтобы привести его к преодолению в себе вражды к другим людям (чем бы она ни была вызвана), помочь проникнуться идеей прощения и умиротворения вражды. Именно - помочь, так как нормальный здоровый человек склонен к умиротворению, нуждается в нем и, достигнув его, обычно чувствует облегчение. Для этого кратчайшим и наиболее естественным путем является, прежде всего, осознание и признание им своей личной вины (сколь бы мала она не была) в возникновении вражды. Если же никакой вины нет (что, как известно, бывает редко),  то - осознание порочности и губительности вражды и ненависти к виновнику конфликта.  И если такое осознание, глубокое и искреннее,  достигается (это - нравственно самый трудный шаг), то следующий шаг (самый трудный психологически) - прямое и столь же искреннее признание в этом своему врагу и даже - извинение перед ним за свою враждебность.

Именно эти мучительно трудные шаги своего морального перевооружения сделала И.Лор летом 1946 года. Два шага, вызвавшие на первых порах осуждающее недоумение французов и потрясение немцев. Но это были те самые шаги, за которыми последовала совместная яростная атака тех и других, а за ними и третьих-четвертых-пятых европейцев, на вражду и отчужденность, атака, успех которой, подготовил и нации, и их лидеров к недавнему шенгенскому соглашению.

 

Движение МПВ как животворящий организм.

Успех личной деятельности Бухмана в подготовке такого рода трансформации человека был в значительной мере обусловлен его описанным выше харизматическим даром. Практических результатов на этом пути в послебухмановском Движении добиваются, главным образом, в процессе совместного обсуждением реальных случаев преодоления вражды, ненависти, отчуждения, когда-либо происходивших в жизни людей, общающихся во время пребывания в Горном Доме. Эта методология уникальна своей мягкостью и естественностью (отчего и трудно постижима для россиянина), природа ее скорее чувственна, чем рациональна, разум здесь может активно вступать в действие где-то впоследствии, как это нередко бывает с человеком, глубоко тронутым каким-то серьезным переживанием или впечатлением.

Как следствие такого подхода, Движение МПВ открыто для всех. Его исходным пунктом является понимание, желание, стремление, готовность человека к таким изменениям в его личной жизни, какие он хочет видеть в своей семье, на работе, в стране. Отсюда следует и своеобразие членства и личной деятельности в Движении: никакого официального оформления (кроме самой обычной регистрационной карточки), никаких формальных обязательств, отчетности или подтверждения упомянутых выше желания и готовности (которые могут быть поначалу и не осознаваемыми). Поэтому здесь можно встретить людей всех национальностей и цветов кожи из очень широкого социального спектра. Среди тех, с кем я общался за работой или обеденным столом, были учителя, журналисты, бизнесмены, рабочие, студенты и школьники  из разных стран; артисты из США и Швеции; дипломат, безработный, отставной генерал, ученый-атомщик и философ из Англии; крон-принц Нигерии и адвокат из Ливана; хозяйка гамбургского ресторана - дочь украинки, угнанной в Германию; художники из Голландии и предприниматели из Эстонии и множество других - индусов, китайцев, японцев, австралийцев.

Принадлежность к Движению каждый человек определяет для себя сам, а степень принадлежности определяется его личным нравственным обликом, его личными усилиями в сфере благотворного влияния на людей вокруг себя. Основой для творческой инициативы в этой сфере является принятие на себя участником Движения внутреннего обязательства постигать Божий промысел в его самой элементарной форме - в форме конкретного плана Бога на очередной день жизни этого человека. Очень характерно, что понятие Бога здесь никак не регламентируется, и лишь в силу европейского происхождения Движения МПВ в нем преобладают лексика и метафористика христианства. Фактически же и все другие боги:  араба, индуса, еврея, китайца, африканца, японца - равнопочитаемы, как и Бог одной женщины из Новой Зеландии,  существующий для нее во всем окружающем ее мире предметов и явлений, как и мой физикалистский Бог.

Для того, чтобы человеку научиться уяснять ежедневный Божий план для него (наличие такого плана постулируется), он может воспользоваться так называемым “часом тишины”;  это - время до завтрака, когда в конференц-зале Горного Дома собираются те, кто уже освоил этот ритуал (в чем-то сходный с медитацией, а больше - с молитвой без слов) или хочет его освоить. Здесь нужно только чутко прислушаться к чувствам и мыслям, возникающим у тебя в это прекрасное летнее утро (оно здесь всегда прекрасно, его мощный поток сквозь огромные витражи зала как будто стимулирует общение с Богом), и если они подскажет тебе, что следовало бы сделать в ближайшее время, записать эти пожелания, наложить их на шкалу тех четырех бухмановских абсолютов и постараться выполнить. Это может показаться довольно наивным тому, у кого нет никакого определенного Бога, но, думается, если он все же не лишен живой души, такой ритуал может стать и для него прекрасным поводом, чтобы из каких-то ее глубин всплыло что-то доброе, нежное, милосердное или хотя бы какая-то полезная для окружающих мысль - все это и можно считать Божьим планом для себя.

“Час тишины” - это своеобразное обобщение и расширение молитвенного действия всех религий. Понимание молитвы в МПВ отличается от традиционного; оно основано на подходе датского философа С.Кьеркегора: “Истинная связь в молитве происходит не тогда, когда Бог слышит, о чем его молят, но когда молящийся продолжает молиться до тех пор, пока именно он не станет тем, кто слышит, чего Бог ждет от него”. В таком подходе мне видится полагание в большей мере на человека, чем на Бога. В самом деле, нет никаких достоверных свидетельств о поступлении к человеку тех или иных бесспорных, близких к физическим, сигналов от Бога (кроме отдельных случаев, признаваемых за чудо), следовательно, услышать Бога - это значит услышать то лучшее, что уже заложено в душе человека, в его чувстве, мысли (и тогда уже не столь существенно, заложено ли это Богом или природой).

Организаторы работы в Горном Доме заботятся о том, чтобы в каждой конференции (обычная продолжительность ее - 5-8 дней) приняло участие как можно больше людей из разных стран (обычно это около 500 человек - такова вместимость отеля - из примерно 40 стран), причем даже люди из одной страны не всегда бывают знакомы между собой до приезда в Ко. Основным рабочим языком в Горном Доме является английский, пленарные заседание проводятся с синхронным переводом на многие языки (в частности, и на русский), однако атмосфера работы и общения такова, что даже при очень слабом знании английского практически каждый понимает каждого.

Рабочий день проходит по довольно стандартизованному распорядку (только в 7-8- дневных конференциях один день отводится для экскурсий и пикников):

- утреннее общее заседание (1,5-2 часа после завтрака) в конференц-зале;

- дневное общение (около 1,5-2 часов) в маленьких группах по 10-20 человек, объединенных общим языком (впервые приехавшие на конференцию часто объединяются по языковому признаку)  или обстоятельствами случайного знакомства;

- участие в той или иной рабочей группе (называемой группой служения), которые занимаются  приготовлением пищи (кстати,  простой и  вкусной), уборкой, благоустройством территории и т.д.

Здесь есть только один явный запрет - на употребление алкоголя - и только одно ограничение - возвращение в отель не позднее полуночи. Все остальное, включая и перечисленные выше пункты распорядка дня, целиком предоставляется на усмотрение и добрую волю участника. Еще несколько интересных особенностей: в здании отеля никто не курит, и вы нигде не увидите телевизоров - разве что в служебных помещениях и в баре, но в специальном холле всегда есть свежие газеты на многих языках.

Тема каждой конференции сообщается приглашаемым участникам задолго до ее начала, так что каждый приглашенный имеет несколько месяцев, чтобы осознать свой личный интерес к участию в ней и характер участия; некоторые темы становятся узловыми и повторяются многократно. Вот несколько примеров названий тем: “Единство в многообразии”, “Созидатели мира. От видения к действию”, “Путь к примирению - залечивать прошлое, выковывать будущее”, “Разговор о целях и ценностях будущего столетия”, “Конференция по бизнесу и индустрии”.

На каждое пленарное заседание задается частная тема, связанная с общей,  по этой теме выступают (обычно не более 10-15 минут) несколько подготовившихся  заранее участников, которым есть что рассказать о своих конкретных, реальных проблемах. Это  могут быть не обязательно узко моральные проблемы, но и любые другие (семейные, расовые, административные, государственные, деловые, национальные и т.д.), так или иначе приводящие к моральным коллизиям и поискам их разрешения. Вот несколько характерных частных тем: “Созидать дух общности перед угрозой равнодушия, изоляции, отторжения”, “Научиться  чутко прислушиваться к другим людям и своему сердцу”, “Исследовать процесс изменений в своей личной жизни и как он воздействует на окружающих”, “Брать ответственность на себя: что способствует и препятствует этому”.

Это, собственно, и является высшим “теоретическим” уровнем конференции, общим для всех участников - рассмотрение живых примеров возникновения коллизий разного плана, обсуждения их нравственного содержания и того, как тот или иной человек ищет путей их преодоления. Поскольку контингент участников  подбирается заранее лишь только (да и то частично) по роду деятельности, а не по уровню образования и развития, то для желающих более углубленно обсудить те или иные аспекты темы организуются небольшие секции или круглые столы философского, публицистического, религиозного, делового и иных частных направлений. После (а иногда и в процессе) основных выступлений возникает оживленная дискуссия с участием всего зала, где нередко обсуждаются случаи самого разного масштаба и содержания, могущие вызвать и общее веселое оживление, а иногда и слезы тех, для кого рассматриваемое событие - это его личное горе или горе его народа, страны. Заканчивается заседание обычно каким-либо музыкальным выступлением, иногда разыгрывается драматическая или хореографическая сценка, имеющая смысловую связь с темой заседания; это здесь очень ценится, даже если исполнение не блещет профессионализмом.

Вторая из основных форм работы конференции - общение в маленьких группах; это называется уютным английским словом “комьюнити”. Здесь сначала тон задает более опытный участник - руководитель комьюнити, предлагая для обсуждения два-три тезиса, как-то связанные с темой конференции; участники представляются, коротко рассказывая о себе, о том, что их привело сюда, чего они ожидают от конференции. Затем присутствующие поочередно высказываются по существу предложенных тезисов; роль руководителя при этом состоит лишь в том, чтобы (при необходимости) удерживать беседу от ухода в слишком отвлеченное русло. Выступающие могут по своему усмотрению или душевному порыву отклониться от темы предложенных тезисов и даже от темы конференции - здесь важно лишь, чтобы разговор имел содержание и характер личного жизненного и морального опыта, так как именно в этом случае высказываемое может глубоко затронуть присутствующих, обогатить их опытом выступающего. Благодаря такому подходу, именно через совместное обсуждение жизненных коллизий при личном контакте глаза в глаза, участники конференции в наибольшей мере проникаются духом Движения в целом.

И, наконец, вся  конструкция работы конференции увенчивается третьим стандартным элементом - совместной работой в группах служения, где участники в процессе работы и в перерывах устанавливают и углубляют дружеские связи, знакомятся с подробностями личной жизни друг друга, обмениваются суждениями и взглядами, планами дальнейшего общения, адресами.

Все эти стандартные элементы занимают в общей сложности около семи часов в день, так что остается довольно много времени на неформальное времяпрепровождение: беседы с новыми друзьями, прогулки по окрестностям, чтение, посещение концертов или репетиции своих собственных музыкальных, танцевальных или драматических выступлений. Наконец, можно принять участие в богослужениях, проводимых по одному разу за конференцию в каждой из двух небольших церквей рядом с отелем - католической и протестантской.

 

Движение МПВ, как хранитель фундамента и остова нынешней цивилизации.

Написанная выше картина с натуры, отражающая деятельность МПВ, может показаться идиллически-пасторальной скептическому читателю, осведомленному о прагматизме Ф.Бухмана и, вообще, о рационализме западной культуры, в которой Движение зародилось и где работают его самые крупные центры. У человека, знакомого с МПВ понаслышке, обычно складывается примитивное представление о его работе: съезжаются люди со всего мира, в течение недели общаются, беседуют и, даже не помолившись общему Богу, разъезжаются. Именно такой, наивной и идеалистической, картина представилась и мне, как и ряду других русских, впервые побывавших  в Ко. Однако она сохраняет свои основные черты уже несколько десятков лет, с самого начала регулярных конференций в Ко, такой ее увидел и описал (и так же, поначалу, и оценил) советский журналист Э.Розенталь, побывавший на конференции в Горном Доме в конце 60-х годов. Такая устойчивость, конечно, не случайна, она объясняется строгой последовательностью Движения по отношению к аксиомам Бухмана и его методу, унаследованной от него убежденностью в его эффективности, что, в свою очередь, является следствием очень глубоких духовных корней Движения и его практики.

Воздействие конференций в Горном доме я проследил по эволюции моего личного восприятие Движения. Первоначально, по контрасту с нашим российским бытием, в Ко больше всего впечатлял потрясающей красоты пейзаж, поразительная чистота и порядок и какое-то всеобъемлющее миролюбие всего окружающего. Однако с течением времени самое броское и яркое вспыхивало бледнее и всплывало в памяти все реже, тогда как эпизоды и события работы конференции, наоборот, оказались чем-то очень памятным и содержательным и требовали понимания и объяснения. Этому способствовали еще два визита в Горный Дом, контакты с новыми друзьями из МПВ - по переписке, при их визитах в Москву, на небольшой конференции, организованной  русскими друзьями Движения в Гатчине в 1995 году. Впечатления от участия в конференциях становились все более органичными, воздействующими на мою повседневную жизнь, побуждали к размышлениям, анализу, оценкам. И я убедился в безосновательности примитивного взгляда на деятельность и роль Движения - по многим людям, причастным к МПВ, в том числе и на своем собственном примере.

Известно, что при катастрофах, стихийных бедствиях (взрывах, землетрясениях, пожарах, тайфунах) разрушаются прежде всего, второстепенные, вспомогательные, мелкие детали и элементы зданий и строений. Но если выдерживают удар фундамент здания и его остов, то при этом и жертв меньше и восстановительные работы значительно упрощаются и ускоряются. То же и при социальных потрясениях - войнах, революциях, мятежах: могут разрушаться политические режимы, партии, идеологии, государства и их коалиции, но если при этом сохраняется духовная, нравственная целостность человека (нации), то быстрее и эффективнее идет восстановление здоровой, нормальной жизни. Наша российская цивилизация не относится к тем, которые основываются на учете этих механизмов, но для мировой цивилизации в целом совершенно необходимы люди и организации, сознающие и (соответственно действующие), что добро, нравственность нужно культивировать, сохранять и аккумулировать, его проявлениям нужно обучать. Понимание всего этого и является стимулом для некоторых довольно практичных людей (и даже самых прагматичных государств) к тому, чтобы учреждать и поддерживать разнообразные структуры, формирующие или ориентирующие менталитет и моральное состояние современного человечества в гуманном направлении. Движение МПВ и представляет собой общину тех людей, которые нацелены на решение вечной проблемы сохранения гуманного начала в мировой цивилизации, проблемы, очевидно, в высшей степени прагматической.

Мне, как, думаю, и многим другим нынешним россиянам, наследникам нации, извечно живущей в атмосфере жесткого идеологического гнета (а в советское время - насилия): беззаконием, местным самоуправством, чиновничьи-партийным произволом, характерными для монархической, а потом и тиранической советской власти, очень трудно осознать и привыкнуть к иным целям и методам воздействия на человека, кроме направленных, прежде всего, на немедленное достижение главного результата - безоговорочного и даже безмысленного подчинения. В этом отношении Движение МПВ является примером добровольного сообщества людей, заботу которого составляют процессы не столько сиюминутные, текущие, сколько фундаментальные, глубинные. Естественною, что и методика решение таких задач принципиально отличается от методик, направленных на немедленное достижение поставленной цели.

Если даже КПД Движения составляет какие-нибудь 5-10%, то в такой важной миссии, какую выполняет МПВ, это очень много. Здесь уместно было бы вспомнить, как долго и продуктивно служил человечеству (на транспорте и в производстве) паровой двигатель с его КПД, не превышавшем 10%. Думается, что религиозная этика, лежащая в основании идеологии МПВ, никогда и не обеспечивала более высокую эффективность; ее мощь и незаменимость в том, что она обеспечивает это всегда.  В частности, именно утверждение этики великих мировых религий положило начало переходу больших человеческих сообществ от варварского состояния к цивилизованному. Безосновательность такого рода упрощения я вижу по многим  людям, причастным к МПВ, в том числе и на своем собственном примере. Мое знакомство с Движением состоялось в возрасте 54 лет, когда казалось, что я уже полностью сформировался как личность. Однако я ошибался: человек действительно меняется всю жизнь в той или иной степени, с той или иной скоростью. И я вполне определенно могу сказать, что мои личностные изменения последних лет в значительной мере обусловлены, стимулированы и организованы моей близостью к МПВ. Изменились во многом мои взгляды на обучение и воспитание человека, мое общение с окружающими. В частности, моя готовность помогать людям, прежде больше основанная на чисто инстинктивном сочувствии, сострадании, стала более осознанной и конструктивной, что активнее стимулирует волю.

Из биографии Ф.Бухмана и истории МПВ видно, что Движение является живым, творческим, активным организмом, а не плодом кабинетного труда каких-либо мыслителей, политиков или стратегов. Оно не является и продолжением какого-то определенного узкого направления общественной или религиозной мысли - в отличие от разнообразных сект или тоталитарных систем вроде итальянско-германского фашизма, русского социализма или сообщества сайентологов. Наблюдая за тем, как свободно, естественно, приподнято чувствуют и ведут себя люди различных национальностей и религий (конфессий) на конференциях в Ко, я постепенно приходил к мысли, что идеология МПВ, несомненно, имеет какие-то очень глубокие, органические связи с фундаментальными для разных наций духовными течениями, традициями. В поисках слов, которые наиболее точно и кратко выражали бы самое характерное в картине конференций в Ко, я вспомнил понятия соборность и всеединство, составляющие основу ткани самого крупного достижения философской мысли России - русской классической религиозной философии. Эти понятия с исчерпывающей полнотой были исследованы в XIX-XX веках целой плеядой замечательных русских философов, среди которых А. С. Хомяков, В.С. Соловьев, Л.П.Карсавин, С.Л. Франк, С. Н. Булгаков, Н.Бердяев и другие. Принцип всеединства является одним из самых общих духовных оснований человечества, миростроительной мечтой великих религий, многих святых, философов,  лидеров наций. О сложности и глубине понятия всеединства можно судить по тому, что в современной русской философии оно определяется как “...принцип внутренней формы совершенного единства множества, согласно которому все элементы такого множества тождественны между собой и тождественны целому, но в то же время не сливаются в неразличимое и сплошное единство, а образует особый полифонический строй”. Нет простого определения и для соборности. Основной исследователь этого понятия А.С Хомяков трактовал его как “единство во множестве”, а современный русский философ А.В. Гулыга обобщает смысл этого термина, какой придается ему в русской религиозной философии, так: “Соборность - это слияние индивидуального и социального”. Заметим, что элементы множества во всеединстве - это не только индивиды, но - идеи, законы, культуры, нации, цивилизации, то есть все, для чего существенно - быть или не быть единым; соборность же есть, прежде всего, качество  людских сообществ.

Мне думается, что любой человек, участвовавший хотя бы в одной конференции МПВ и совершенно незнакомый с метафизикой этих понятий, физически и духовно ощущал соборность Горного Дома и единство его обитателей в их порыве к высокодуховной жизни. А тот “особый полифонический строй” совершенно отчетливо проступает в замечательных признаках близости Движения МПВ к русской религиозной философии. Практически от всех названий тем конференций,  пленарных заседаний и комьюнити исходит дух  всеединства и соборности. В отдельных случаях же случаях лексические совпадения почти буквальны. Так, одна из конференций 1994 года названа почти по Хомякову: “Unity in Diversity” (“Единство в многообразии”). Или, другой пример - суждения о Движении МПВ  его активного деятеля, французского философа Г.Марселя: “... здесь всемирное и личное соединились самым неожиданным образом. Мы увидели, как мир, этот необъятный мир, становится единой семьей... Впервые я наблюдал, как формируется сознание истинной общности”.

Как видно, Движении МПВ может восприниматься как нечто, подобное реальной, работающей модели всеединства и соборности. Однако совпадение в главном, высоко духовном, не нивелирует и существенных отличий и расхождений.

Во-первых, модель МПВ гармонично сочетает духовную глубину русской религиозной философии с практикой воздействия на человека для совершенствования его морали, тогда как классики этого учения не предложили никакого практического принципа воплощения его теоретических положений, не дали новых форм бытования духа людей, его приверженцев. Для них естественным было оставаться в организационных рамках церкви, явно неадекватных всему содержанию их учения. Во-вторых, принципы всеединства и соборности лежат в основе так называемой русской идеи, рассматриваемой и в настоящее время многими историками, мыслителями, политиками, социологами, литераторами, военачальниками как стержень русской нации, как цель ее бытования в общемировой цивилизации. В этом качестве соборность и всеединство послужили (и служат по сей день) многим из творцов русской идеи, даже самых гуманных и абсолютно честных миростроителей, средством для обоснования русского (более широко - славянско-православного) мессианства, а наиболее радикальным из них (среди которых - Ф.М. Достоевский, К.Н. Леонтьев) - даже для проповеди российской территориальной экспансии. Разумеется, экспансии не империалистической, а с самыми благородными целями и  задачами - спасения мира - которое им виделось возможным лишь под сенью самой глубокой, гуманной и универсальной религии - православия - и с опорой на всемирное славянство, как единственного стойкого носителя православия. Непрактичность и расово-религиозная ограниченность мессианства русской идеи, похоже, способствовали подмене в катастрофе 1917 года всеединства и соборности суррогатными принципами пролетарского интернационализма и вульгарного коллективизма.

В противоположность  идеологии русской идеи, МПВ абсолютно лишено чего-либо подобного мессианству или экспансии, Движение подчеркнуто корректно в отношении духовной свободы личности, какое-либо сектантство или преследование узких, частных политических целей для него органически неприемлемо.

Идеи Движения МПВ перекликаются с мыслями и других русских деятелей культуры, не принадлежащих к определенным философским школам или течениям. Так, надеждой А.П. Чехова на лучшее будущее была нашей страны была вера “в отдельные личности, разбросанные тут и там по всей России, и не имеет значения, интеллектуалы они или крестьяне”. Но это же (только в границах всего мира) было одной из основных идей Бухмана и во времена Оксфордской группы, и при основании Движения МПВ, и поныне остается основным содержанием работы МПВ, определяет его открытость для всех. Прекрасной иллюстрацией к принципу чистоты, как к одному из бухмановских абсолютов, может служить запись в дневнике М.М. Пришвина, известного русского писателя фенологического направления, ничего не знавшего о МПВ, но мыслившего и чувствовавшего в духе его философии: “Я бытую и понимаю свое бытие как улучшение личных отношений к людям и вещам, я понимаю быт как постоянное улучшение личных отношений, культуру их. Быт - культура  личных отношений своих к людям и вещам. Непременно и к вещам, потому что человек, считающий грехом сорить на полу и топтать ногами частицы солнечной энергии, заключенной в крошках хлеба, несомненно и к людям относится лучше, чем сорящий на пол, небрежный”.

Движения МПВ, естественно, созвучно и всему европейскому опыту создания и функционирования гуманистических организаций, обществ. В этом плане интересно сопоставить его с известным дорнахским проектом. Незадолго до начала 1-й Мировой войны в швейцарском городке Дорнах собралась большая группа европейской элитной интеллигенции - литераторов, художников, скульпторов, философов, музыкантов - приверженцев антропософского учения Р.Штайнера (были среди них и известные русские деятели культуры: писатель А. Белый, художник В.Кандинский, поэт М.Волошин). Под руководством самого основоположника они начали возводить храм св. Иоанна (торжественно названный ими в честь В. Гете “Гетеанум”), который должен был стать центром формирования нового, совершенного, человека, соответствующего антропософской модели. Предполагалось, что при выполнении человеком в здании храма специальных ритуалов и упражнений, выработанных антропософией, в нем будут пробуждаться некие эзотерические качества, что и приведет его к желаемому возвышенному состоянию. Движение МПВ, родственное по основной задаче - изменение, усовершенствование духовного содержания человека, отличается от этой антропософской общины в самом фундаментальном: там опора была на мистические эзотерические свойства человеческой природы,  МПВ же абсолютно лишено  чего-либо мистического - здесь опираются только на живую душу  реального человека с ее естественными, общепризнанными свойствами.

Но Движение МПВ принципиально отличается и от разного рода утилитарных организаций, хорошим образцом которых является школа Д.Карнеги. Философия и практика Д. Карнеги ориентирует человека, главным образом, на деловой успех и жизненное благополучие. Они по своей сути индивидуалистичны; здесь личность исходно отделена от во многом враждебного ей остального мира и обучается элементам гармонии с миром через разумное приспособление к нему. То есть здесь нет того духа соборности и всеединства, которым насыщена атмосфера Движения МПВ и который наш известный философ Г.С. Померанц определяет как .........

Таким образом, деятельность Движения МПВ находится в самой болевой точке современной земной цивилизации. Проблема нравственности в послевоенные годы вышла за границы сферы чисто этических проблем, за рамки проблем личности, нации и даже за рамки проблемы взаимодействия культур, цивилизаций, регионов - Восток-Запад, Юг-Север. Она уже не решается в исходном исключительно религиозном русле. Крупнейшие социологи, ученые (в том числе и естественники) приходят к убеждению (и строят соответствующие модели) о спасительности моральной реформации, об обретении морали

 

Заключение.

Задача морального перевооружения, по существу, вечна и непрерывна: силы зла и разрушения в нашем мире и возможности их проявления нарастают и совершенствуются - хотя бы вследствие двух очевидных  причин: научно-технический прогресс и девальвация (благодаря науке и средствам массовой информации) традиционных моральных ценностей. Для успешного противостояния им силы гуманного начала в нашем мире также должны нарастать и укрепляться, и чтобы это происходило адекватно, этот процесс должен быть разумно организованным: инстинктивное противостояние рано или поздно исчерпает себя в борьбе с всегда динамичным деструктивным началом.

Все это, будучи верным для мира в целом, особенно актуально по отношению к России, ведь наши многочисленные моральные проблемы имеют особую специфику. В плане международном, геополитическом, России еще только предстоит сформировать государственную мораль, свободную от мессианства и территориальной экспансии. В плане общеидеологическом, духовном, мы еще только начали движение от морали советского времени к общемировым ценностям. И, наконец, в плане бытовом, общежитейском, нам еще долго придется изживать то, что порождено нашей вечной материальной нищетой - завистливость, подозрительность, нетерпимость, взаимную отчужденность, ксенофобию и многое другое из того же ряда качеств. В мире немало людей, организаций и даже государств, готовых помочь России, как государству и нации, в решении этих проблем, нам же нужно отрешиться от давнего убеждения, будто у России есть только один друг - ее армия - и принять эту помощь. Движение МПВ давно уже оказывает ее нам - равно как  и всем другим странам - своим самым естественным образом: показывая пути для духовного движения к христианским абсолютам открывая все свои двери для наставления на эти пути.

На конференциях в Ко я не раз видел людей, представлявших народы, совсем недавно находившиеся в состоянии войны или длительного кровавого конфликта того или иного содержания: белых и темнокожих из Южно-Африканской республики, сербов и хорватов, индусов и пакистанцев; здесь были и русские из противоборствующих идеологических фронтов, жестко выяснявшие свои отношения в 1992 году. Сейчас у нас в России такое положение, что можно и нужно надеяться, что МПВ будет еще способствовать настоящему примирению многих наших противоречий: коммунистов с демократами, прибалтов с русскими, русских с чеченцами.

 

 

4. Антивоенное воспитание как путь морального перевооружения

 I.  Общие замечания о моральной вооруженности человека.

 Все написанное ниже представляет собой описание нового, конкретного, ориентира для  тех, кто работает в сфере морального перевооружения человека, и возможного пути движения к нему. В этой сфере нет простых проблем, что отразилось и на перечне положений, послуживших автору аксиомами.   

  1. В основе морального поведения человека лежат данные ему Богом  устойчивые инстинкты, находящиеся под воздействием более динамичного интеллекта. Следовательно, очень важным для здоровой социальной жизни является менталитет человека, представляющий собой оформление одного из высших его инстинктов - инстинкта мышления.  
  2.  Исторический процесс есть суммарный результат проявлений воли каждого человека. Хаотичность исторического процесса в целом обусловлена недооценкой этого фактора и неумением эффективно использовать его. С другой стороны, его важнейшая составляющая - научно-технический прогресс (НТП) - поразительно стабильна, и  именно потому, что воля каждого человека сориентирована   на решение задач НТП  системой и практикой  образования во всех странах.
  3. Одним из самых опасных социальных зол цивилизации является война. В материальной сфере война диалектически-прогрессивна: она как ничто другое стимулирует НТП, уничтожая устаревшие конструкции, обесценивая прежние модели и концепции.  В нравственной сфере война, безусловно, ущербна, ибо, уничтожая человеческие жизни, аккумулирует бездушие, ожесточение,  агрессивность.
  4. Основным методом усовершенствования человека все еще остается психологическое воздействие на него, реализующееся через слово и искусство.  

Таким образом, человечество умеет воздействовать лишь на процесс формирования менталитета, но не на его фундаментальную основу - инстинкт, спрятанный от нас где-то в молекулах клеток организма.

 Каковы же новые черты того миропонимания и мироощущения, которое сложилось  у человека к концу ХХ века?  Перечислим самые существенные из них, не претендуя на полноту списка, но лишь на то, что они уже присущи более образованной части человечества и, следовательно, станут всеобщим достоянием в ХХI веке.  

  1. Представление о небожественном происхождении мира (Вселенной, Земли, человека), ставшее не менее распространенным, чем религиозное. 
  2. Утверждение абсолютного приоритета  научного знания перед всеми другими формами постижения мира. 
  3. Осознание современной цивилизации как  непрерывного целого, одного гигантского мегаполиса;  понимание того факта, что ни одна из глобальных проблем человечества не может быть решена усилиями одной страны (или даже коалиции), враждебной по отношению к другим.    
  4. Формирование нового высшего этического принципа, оговаривающего не непосредственное отношение человека к человеку (как  в золотом правиле нравственности), но его отношение к ближнему через природу: "НЕ НАВРЕДИ БИОСФЕРЕ". Этот экологический принцип является индустриальным по своей сути, в отличие от прежнего, имеющего духовную природу: "ЛЮБИ БЛИЖНЕГО СВОЕГО".  
  5. Утрата представления о человеческой жизни как об абсолютной ценности: множество людей гибнет в  войнах и подобных же социальных потрясениях (геноцид, терроризм, массовые репрессии), от голода и эпидемий, однако мало кто сомневается, что человечество “прогрессирует", тем более что население Земли неудержимо увеличивается.  

И за всеми этими, как и многими другими, чертами мироощущения либо как их причина, либо как следствие, неизменно виден или без труда угадывается вечный спутник цивилизации – феномен войны, особенно, если понимать его расширительно - то есть, включая войну идеологий, торговые войны, войну человека с природой и другие ее разновидности. В дальнейшем, однако, с целью необходимого сужения рассмотрения проблемы, здесь будет говориться о войне, как об организованном вооруженном насилии.   

 

II. Война и средства массовой информации.

 

Несмотря на извечное присутствие военного насилия в историческом процессе,  оно долгое время ощущалось массовым человеком как страшная и преступная трагедия, так как  всегда было и поныне остается  основным фактором безвременной потери человеческих жизней. Но в течение последних полутора веков  войны выглядят не более чем ритуалом человеческих  жертвоприношений, так как практически ничего иного в них и не происходит, ничего после них не меняется радикально. В то же время, по мере того, как войны становятся  ожесточеннее  и уничтожительнее, нравственная оценка их делается все более безразличной. Нетрудно понять этот печальный парадокс.

Еще 100-50 лет назад детальное и оперативное информирование людей о человеческих трагедиях, связанных с военным насилием, выполняло  функцию предостережения человека и воспитания в нем отвращение к насилию, поддержания общества в состоянии сопротивления злу. Однако с усовершенствованием технических средств СМИ и, особенно, с выходом на информационную арену телевидения, объемы информации, ее оперативность и детальность очень быстро вошли в противоречие с возможностями человеческой психики реагировать на нее адекватно инстинктивному нравственному чувству человека. Телевидение сделало показ кровавых эпизодов войн и террористических актов ежедневным захватывающим зрелищем, широко используя для максимизации своего воздействия на зрителя операторское  мастерство, световые и другие физические и психологические  эффекты,  искусство  режиссуры,  монтажа. Фактически сегодня СМИ стали средством психологического насилия, навязывания человеку взгляда на войну, характерного не для морально здорового массового человека, а для  личности холодной (политик), преступной (гангстер) или их гибрида - личности авантюрной (каковой обычно является репортер).

Естественной реакцией на такое потрясение было срабатывание защитных механизмов человеческой психики. Человек стал искать  спасения своего рассудка от полного  подавления его осознанием всего ужаса трагедий прошлых и нынешних войн. И он нашел его в том, чтобы передать  свою личную обязанность моральной оценки военного насилия все тем же СМИ, прекрасно приспособленным к имитации такой оценки, делающим это дозированно, необременительно, примиряюще. 

Так завершился процесс формирования нынешнего устойчивого стереотипа массового отношения к войне: гибель любого множества людей теперь воспринимается как нечто неизбежное, почти естественное, малосущественное, а сам процесс гибели - как разновидность зрелища.  В результате произошло своеобразное перераспределение духовных сил человечества. Прежде противостояние войне (духовное, просто эмоциональное) было в той или иной мере присуще   практически каждому  человеку,  что и  обусловливало  некий  баланс  между  массовым неприятием войны и эксплуатацией идеи военного насилия немногочисленными, так называемыми сильными личностями. Ныне это противостояние  в значительной мере сосредоточилось в сознании лишь тех, кто достаточно ясно понимает и абсолютную безнравственность, и  губительность войн для цивилизации в целом. Число же тех, кто воспринимает войну как зло несущественное, малозначимое, как некую досадную необходимость, многократно  возросло. Более того, факт неуклонного прогресса человечества (как его понимают обычно), довольно быстрого роста его численности, приводит к зловещему, но вполне логичному выводу, ставшему, по существу, элементом миропонимания современного человека: так как никакие жертвы не затормозили "прогресса", то, следовательно, в определенном смысле  человеческая жизнь ровно ничего не стоит. (Можно, кстати, пойти по этой логической линии еще дальше: так как прогресс налицо - несмотря на столько жертв - и неизвестно, имел ли бы он место, не будь этих жертв, то не исключено, что человеческие жертвоприношения совершенно необходимы, если мы хотим привычного нам прогресса).                          

 

 III.  Война и знание о ней.   

 

Говоря о причинах войн, обычно называют экономические, геополитические, националистические,  религиозные. Но в  современной публицистике редко упоминается об основной, фундаментальной причине, которую, прежде всего, и нужно осознать каждому человеку. Как и многое другое, что регулярно происходит в истории, война - явление природообусловленное, заложенное в инстинктах человека.  Следовательно, как и всякое зло, война неуничтожима полностью, поэтому задачей цивилизации должно быть как можно более глубокое понимание и осознанное осуждение этого зла, создание препятствий для его распространения и укоренения в человеческих  душах. Но сейчас вся культурная сфера - искусство, религия, образование, литература,  наука - не дают человеку простого и ясного

понимания,  что такое война. В результате  человек  обладает многообразными  знаниями - о спорте, сексе, политике, искусстве, бизнесе, технике но, даже участвуя в войне, он ничего о ней не знает и едва ли сможет разумно ответить на простейшие  вопросы: 

    - почему она началась;  

   - кто и как  зажег и поддерживает ее пламя; 

    - кто его настоящий (а не окопный) враг и почему он им стал;  

   - как можно разрешить конфликт без военных действий;

    - кому нужна именно эта война; 

    - почему я, солдат (партизан, ополченец), обязан убивать; 

    - почему я выполняю приказы командира; 

    - и многие, многие другие.    

Обычно воюющему известно только несколько пропагандистских "фактов", поддерживающих его воинственный дух - что противник зверски жесток, что он угрожает оккупацией, ограблением, насилием и порабощением  - вот основное горючее, питающее огонь войны. Как видно, топливо это чрезвычайно простое по своему составу, но пламя его проникает в такие глубины сознания и инстинкта человека, что до сих пор не вполне ясны ответы на некоторые,  более  сложные вопросы, связанные с этой проблемой:

    - достаточно ли хорошо мы знаем этот феномен, чтобы просто, убедительно и правдиво рассказать о нем; 

    - не опасно  ли знание о нем  в такой же мере, как  опасно  любое знание  в руках неосторожного и агрессивного человечества;

   - не является ли война необходимостью  не только для развития человеческого общества, но и для его выживания;

   - возможно ли сформулировать (и следовать ему) такое определение прогресса, в основе которого лежала бы  абсолютизация ценности человеческой жизни. И все же отсутствие полной ясности в понимании этого феномена не устраняет возможности противостоять ему уже сейчас, повсеместно и соборно.

 

IV. Противодействие войне.

 

В наши дни систематическим противодействием войне заняты многочисленные государственные и общественные, национальные и международные организации, миссии и отдельные энтузиасты.  Скромность их достижений объясняется рядом очевидных слабостей: локальностью в пространстве и охвате человеческих сообществ,  отсутствием общей идеологии, связей и координации усилий. К тому же, противодействие оказывается главным образом уже идущим войнам, но не войне как феномену, как латентному состоянию сознания и психики человека,  постоянно грозящему проявиться в виде неудержимого массового военного насилия.  Но есть и фундаментальная слабость, состоящая в том, что не учитывается упомянутый выше фактор единоволия исторического процесса.  В результате, как и любая политическая деятельность, борьба за мир является деятельностью узкого круга посвященных, традиционно опирающихся  преимущественно на философию ответного удара, и в меньшей мере - на моральные, гуманистические идеи. Массовый же носитель энергии исторического процесса не может внести своего вклада в эту борьбу, так как не только находится в стороне от нее, но и все в большей мере теряет свой инстинктивный миротворческий потенциал.

Таким образом,  в качестве генерального направления в этом деле нам видится работа над возрождением роли того естественного отвращения к военному насилию, которое заложено в инстинктах здорового человека, но в настоящее время атрофировано (главным образом - благодаря СМИ). Здесь уместно подчеркнуть: природа человека противоречива, оба эти инстинкты - миролюбия и воинственности - сосуществуют не только в человеке как виде, но и в индивиде, и задача именно в том и состоит, чтобы всемерно развивать первый и изживать второй.

Но что же может быть противопоставлено всемогущей системе информационного угнетения инстинкта миролюбия, сглаживания границы в восприятии войны и мира (то есть добра и зла)? 

Человечество располагает таким универсальным оружием утверждения добра как священные книги великих мировых религий. Они неизменно служат обобщенным противостоянием злу и их роль в этом невозможно переоценить. Однако нельзя забывать,  что зло обычно имеет конкретные формы, поэтому противостояние войне, как одной из тягчайших форм зла, обязательно должно также иметь конкретные формы.

Оставаясь в пределах идеологического метода преобразования человека  и учитывая непрерывное возрастание уровня доверия человека к знанию (науке), следует противопоставить как бытованию войны, так и безразличию в ее восприятии именно знание о ней, о ее сути, движущих силах, скрытых механизмах, столкновении в ней интересов и инстинктов. 

 

V.  Обучение противодействию войне. 

 

Совершенно очевидно, что для решения такой задачи  необходима глобальная и универсальная  система,  обеспечивающая  достаточно  длительное и убедительное воздействие  на каждого человека,  сравнимая  по  своей  влиятельности  со  СМИ.  К счастью,  система  с  такими свойствами существует; она достаточно зрелая, стабильная, авторитетная и необходимо лишь продуктивно использовать все ее достоинства и возможности; этой системой является общеобразовательная школа.

В большинстве стран каждый ребенок около 10 лет своей жизни посвящает приобретению первоначальных знаний о Вселенной, обществе, семье, о самом себе. Эти 10 лет приходятся на тот возраст, когда впечатлительность еще не замутнена жизненным опытом, а разум и воля стремительно набирают силу. И мы хорошо знаем, как важно школьное учение - не столько усвоением конкретных знаний (фактов, методов, теорем), сколько именно для формирования мироощущения: в значительной мере именно школьное образование и духовная атмосфера школьных лет подготавливают человека к выбору рода занятий, формируют его способ общения с ближними, то есть определяют всю его судьбу. Вот почему нам кажется несомненным, что лучшим решением сформулированной выше задачи - противостояние феномену войны через знание о нем - было бы введение в программу школьного образования специальной учебной дисциплины.

Отдавая себе отчет в огромной емкости и сложности этого вопроса, ограничусь здесь только некоторыми общими соображениями о путях и деталях его решения.

1. Этот предмет должен быть общепланетарным и единым для всех стран (необходимо формировать одинаковый взгляд на войну у всех), поэтому решение о его введении и весь процесс подготовки и курирования должен быть заботой ООН (ЮНЕСКО).

2. Должен быть разработан единый учебник с общим названием (например, "Война и мир"- в честь автора одноименной книги, так много сделавшего для понимания нами этого феномена). Перевод его на все языки должен быть строго идентичным, хотя само преподавание, конечно, может учитывать локальную специфику (важно лишь, чтобы не допускалось никаких извращений буквы и духа учебника в угоду национальным, расовым, религиозным и любым другим местным интересам).

3. Предмет должен преподаваться несколько лет, начиная с некоторого класса (возраста), определить который должны психологи, и до окончания школы.  

4. Каждый молодой человек в процессе школьного обучения должен усвоить главную, фундаментальную, истину: ВОЙНА - ЭТО ВСЕГДА ПРЕСТУПЛЕНИЕ, кем-то задуманное, организованное и осуществляемое чьими-то руками. Ко времени завершения школьного образования он должен иметь в своем распоряжении  несложный аналитический аппарат (катехизисного плана), позволяющий ему самому обнаруживать и отчетливо видеть и виновников, и невольных участников этого преступления.

5. Очень важно, чтобы содержание предмета имело не информационную тональность, но именно аналитическую и в то же время высоконравственную. Не менее важно, чтобы преподавание было как можно менее формальным - без принуждения, без заучивания наизусть.

Нет сомнения, что за свою историю человечество накопило достаточно трагического материала - в религии, литературе, искусстве, философии, науке, фольклоре, в архивах и преданиях - чтобы дать своим молодым поколениям полную и убедительную картину безнравственности и бессмысленности войны.

   

VI. Заключительные замечания.

 

Едва ли не в любой стране - независимо от степени ее развитости - есть система военного образования,  всегда  привилегированная, элитарная. Она имеет свои  специфические кодексы, принципы, менталитет; это - школа взращивания некой касты, мало кому уступающей в высоте самооценки своей роли и значимости в обществе. Разумеется, для этого есть  основания: волей исторического развития цивилизации это - каста профессиональных убийц, взявшая на себя трагический долг  наиболее эффективно организовывать и осуществлять легальное  убийство, а в мирное время - хранить и передавать военные знания, навыки, идеологию. Наше предложение является определенной идейной альтернативой: милитаристскому духу немногочисленного, но влиятельного слоя человеческого общества противопоставить массовое, осознанное неприятие войны антивоенное образованных людей. Таким образом, предлагается не абстрактный пацифизм,  но просвещенное моральное перевооружение, вооруженность каждого человека пониманием и отрицанием войны, готовность даже к насилию по отношению к тем, всегда немногочисленным, кто развязывает войну.

Разумеется, было бы иллюзией ожидать  полного искоренения феномена войны, пока надежды на усовершенствование человека связываются с идеологическим методом воздействия на него. Поэтому сейчас не видно другого пути достижения эффективного противостояния этому феномену, кроме обучения каждого  активному неприятию войны. И, подобно тому, как вакцинация в раннем детстве защищает от болезни  уже взрослого человека, антивоенное образование молодого поколения многократно увеличит число взрослых сознательных противников войны.  А это существенно изменит соотношение сил в общественном мнении, и  новые поколения политиков не смогут так легко развязывать войны, как это было прежде

Очевидно также, что расходы на организацию и осуществление такого глобального проекта будут немалыми, но они, несомненно, окупятся, если человечество научится включать в понятие капитала и человеческие жизни.

 

1994 г.

 

 

5. Метастазиум марксизма


ЖЕРТВАМ МАРКСИЗМА-ЛЕНИНИЗМА –
памяти погибших,
прозрению обманутых,
утешению несостоявшихся и невостребованных –
посвящает автор эти горестные страницы.

I. ПРЕДИСЛОВИЕ
Все написанное ниже опирается на некую систему философских, исторических, этических, научных и религиозных представлений автора, изложенных им в более обширном и отвлеченном труде (пока не опубликованном). По этой причине представляется необходимым привести здесь краткий перечень основных мировоззренческих положений, которые следует иметь в виду при дальнейшем чтении настоящего сочинения.
1. Человек – эволюционно сформировавшееся существо; вся его жизнедеятельность есть процесс и результат проявления присущих ему нескольких сотен инстинктов – физиологических и социальных. Важнейшими социальными инстинктами (как по результатам их проявления, так и по причине доступности их анализу, обусловленной их непосредственной наблюдаемостью) являются познавательный и собственнический: они определяют ход исторического процесса, их уникальная гармония обусловливает непрерывный научно-технический прогресс, они стимулируют значительную часть актов индивидуального и коллективного поведения человека.
2. Человечество располагает лишь индустриальным критерием своей деятельности (и не имеет столь же развитого этического); вследствие этого "рабочим инструментом" деятельности человека является принцип максимума производства.
3. Исторический процесс есть результат взаимодействия индивидуальных воль (инстинктов) всех людей. Это взаимодействие имеет стохастическую природу, никем до настоящего времени не понятую в той мере, которая могла бы обеспечить достоверный социальный прогноз и гарантировать безопасное состояние метаболизма человечества.

Содержанием предлагаемого вниманию читателя труда является попытка осознания и критического рассмотрения самого трагического во всей истории человечества массового общественно-политического заблуждения. Уходя корнями, как и все социальное, в природу инстинкта, это заблуждение веками шло в толпе прочих заблуждений, пока, наконец, не приобрело статус государственной религии почти для половины населения Земли. Не касаясь причин этого феномена, будем рассматривать лишь сам факт: XX век стал лабораторией для социалистического эксперимента в десятках стран, эксперимента, принесшего всему миру неисчислимые бедствия.
Некоторые особенности этого эксперимента ныне хорошо видны и понятны, многие же требуют исследования и осмысления (так, например, совершенно не исследовано такое его свойство: эпизодические рецидивы в истории, заканчивающиеся неизменным провалом, но упорно повторяющиеся с теми или иными вариациями).[1]
Все это и обусловливает потребность осмысления заново социалистической идеи и, прежде всего – марксизма, поскольку именно он лежит в фундаменте нынешнего воплощения этой идеи – государственного социализма.
Общеизвестно, сколь многочисленны толкования, направления, течения, школы, ереси, партии, фракции, секты, уклоны и т.д., порождаемые любой развитой религиозной или социальной доктриной – благодаря возможности неоднозначно трактовать тексты соответствующих священных книг. Не является исключением в этом отношении и марксизм, оказавшийся способным приютить под своей теоретической крышей даже такие несходные оттенки миропонимания, как вегетарианство британских коммунистов и самоедство советских, китайских и камбоджийских.
В частности, добросовестно цитируя тексты, некоторые философы-профессионалы и публицисты, пишущие на злобу дня, без особых затруднений – по тому же свойству неоднозначности – представляют марксизм как одну из высочайших вершин гуманизма.
Чтобы не скатиться к такого рода абсурду, оскорбляющему память погибших и чувства, оставшихся в живых многочисленных жертв марксизма, было решено сойти с порочного пути описания сути социальной теории г.г. Маркса и Энгельса, основываясь лишь на высказываниях ее авторов и апологетов. Основным методом анализа здесь будет прослеживание смысловых и исторических связей между фундаментальными канонами марксизма и достигнутыми на их основе практическими результатами в странах, где социалистический эксперимент был поставлен в самом чистом виде – при длительном удержании политической власти коммунистами. Из канонов же будем обсуждать лишь основные идеи ортодоксального марксизма – только то, что его основоположники высекли на своих скрижалях (а не то, что они декламируют в человеколюбивых фарисейских проповедях и молитвах); исключение делается только для ленинской ереси – ввиду особых заслуг г. Ленина в развитии марксизма и его роли как родоначальника прикладного марксизма.
Такая методология самым непосредственным образом опирается на принцип поверки теории практикой и более строга, чем текстологический анализ: очевидно, нет более точного способа оценки социальной теории, чем сопоставление ее моделей общественных структур с фактически порожденными ею социальными институтами. В этом смысле страны, вовлеченные в социалистический эксперимент, своей исторической судьбой предоставляют неограниченные возможности для такого сопоставления (чем мы и воспользуемся, имея в виду, главным образом, СССР).
Разительное сходство социально-экономических достижений, полученных в этих странах, не оставляет места сомнениям в том, что в них была предпринята попытка построения социализма одного и того же толка, а именно – марксовского. Можно, конечно, предполагать, что незадачливые строители неправильно прочли г. Маркса (такое предположение оправданно не только формально-логически, но и почти одиозной путаностью и противоречивостью его идей), однако, если вероятность такого коллективного недомыслия и отлична от нуля, то сама одинаковость недомыслия делает неправильность прочтения событием невероятным. Нельзя объяснить этот феномен и сталинским диктатом: при всей его глобальности читатели г. Маркса в Китае, Югославии, а позже - во Вьетнаме, на Кубе и в некоторых других странах были достаточно независимы от советского сталинизма. Упомянутая одинаковость достижений означает, во-первых, что несмотря на путаность марксизма, есть в нем нечто абсолютно определенное, оно-то и стало краеугольным камнем для всех реализаций. И, как следствие, это означает, что существовало единственное правильное прочтение – именно то, образец которого дал г. Ленин, совместивший процесс чтения с торопливым дописыванием и закладкой идейно-организационных основ построения институтов нового общественного строя.
Сейчас принято чуть ли не оправдывать уродства этого строя тем, что основоположники-де не построили теории собственно социализма. И это действительно так: даже всеведающие марксисты не в состоянии создать теории того, феномены чего не наблюдаются, законы чего не выявлены, чего, попросту говоря, нет в природе. Существенно здесь другое: подталкивая человечество в пропасть пролетарских революций, марксисты обрекали его на необходимость строить свое светлое будущее в процессе падения. Значительная часть человечества с безумием храбрых бросилась в эту пропасть, но, даже осознав весь ужас падения, долгое время не видела других корней, за которые можно было бы уцепиться в полете, кроме тех предательских фундаментальных принципов, над которыми так основательно потрудились классики марксизма-ленинизма.[2]
Возвращаясь к вопросу о канонах марксизма, скажем, прежде всего, что цитировать и анализировать их точные формулировки бессмысленно как по уже упомянутой причине неоднозначности философского словоупотребления, так и, главное, потому, что в практической деятельности никто и никогда не пользуется точными текстами тех канонов, которым отдается предпочтение. Здесь все решает даже и не столько содержание канона, сколько его преломление в сознании деятеля (угол преломления, конечно, зависит от способа формулирования; здесь мы предполагаем, что наш читатель знаком с этими формулировками и давно миновал стадию того или иного преломления их в своем сознании). Так, например, в марксистских сочинениях нет недостатка в идеях, имеющих гуманистическую окраску, однако ни одна из них не проявила свойства реализуемости. В реальности существенным оказалось не провозглашение этих идей, а то, что они несовместимы с центральными, фундаментальными положениями марксизма – по этой причине человеколюбивая компонента марксизма прошла мимо марксистствующего деятеля, не побудив его сознание и волю к человечным деяниям. По-видимому, сами эти идеи были не более чем аргументами в теоретических спорах марксистов-основоположников с их оппонентами (Прудон, Дюринг, Герцен, Бакунин, Бернштейн, Мартов и др.), заклинаниями, служившими своего рода крестным знамением в сторону провала прежних реализаций социалистической идеи (от пифагоровской общины до оуэновской), маячившего и в перспективе новой реализации.
Вот, например, какою виделась эта перспектива одному из противников г. Маркса – М. Бакунину:
"Пролетариат должен совершить революцию для овладения государством – средство героическое. По нашему мнению, раз овладев им, он должен немедленно его разрушить, как вечную тюрьму народных масс; по теории же г. Маркса, народ не только не должен его разрушить, напротив, должен укрепить и усилить и в этом виде передать в полное распоряжение своих благодетелей, опекунов и учителей – начальников коммунистической партии – словом, г. Марксу и его друзьям, которые начнут освобождать по-своему. Они сосредоточат бразды правления в сильной руке, потому что невежественный народ требует весьма сильного попечения; создадут единый государственный банк, сосредоточивающий в своих руках все торгово-промышленное, земледельческое и даже научное производство, а массу народа разделят на две армии: промышленную и землепашескую, под непосредственною командою государственных инженеров, которые составят новое привилегированное наукополитическое сословие».

Спустя 100 лет это предсказание сбылось с мистической достоверностью. Прискорбно, однако, что увиденное Бакуниным сразу, непосредственно из атмосферы сотворения новой религии, человечеству пришлось постигать в страшных муках – такова оказалась его плата за неверие пророку. Но труд пророка не бесплоден: ныне он помогает нам видеть в практических результатах социалистического строительства точное отражение пороков марксизма как социального учения и выпутываться из паутины этой мрачной идеологии.
(Отметим, что, несмотря на гениальное понимание сути и содержания марксизма, Бакунин все же несколько идеализировал его: по душевной простоте русского человека он поверил в декларированный г. Марксом принцип научного управления новым обществом, тогда как уже в то время были основания догадаться, что новое общество (в том числе даже и его наука) сможет держаться только на жесточайшем военно-идеологическом насилии.)

II. МОДЕЛЬ ЧЕЛОВЕКА В МАРКСИЗМЕ

Прежде чем перейти к детальному обсуждению основных компонентов, составляющих марксистско-ленинское социальное учение, рассмотрим первооснову этого учения, тот неделимый элемент, из которого – как вещество из атомов – сотворен агрессивный мир марксистско-ленинских идей.
Для всякой социальной теории такой первоосновой является ее представление о человеке, та модель человека, которая явно или неявно присутствует (во всяком случае, должна присутствовать) в каждом доводе, соображении, тезисе, положении, выводе, законе и других конструкциях этой теории; здесь мы и очертим контуры марксовской модели человека.
Будучи воинственно материалистическим, марксизм и в своей концепции человека проводит резкую грань между материальным в нем и идеальным (духовным), провозглашая именно материальное абсолютно исходным, первичным, всё остальное определяющим.

(Мы еще столкнемся с вопиющей непоследовательностью марксизма и в этом вопросе: материализм г. Маркса в представлениях о человеке начинается с окружающей человека социальной среды и заканчивается на уровне его простейших органов (преимущество отдается желудку); он не доходит даже до его нервной системы и уж тем более до клеток; непосредственный продукт сознания – мысль – признается нематериальной; наконец, человек не исследуется и как психофизиологическая система. Такая непоследовательность имела своим назначением, по-видимому, установку более высокого порядка, чем поиск философской истины, и привела многих к грубо искаженному пониманию образа реального человека.)

Первичным, определяющим и, стало быть, более высоким считается общественное бытие ("общественность", классовость бытия – это и есть, согласно г. Марксу, материализм в истории), а более низким – сознание. Не может быть и речи об одинаковости уровней этих двух сущностей – это был бы уже некий дуализм, чего жестко монистический марксизм допустить, конечно, не может.
Само по себе философское отделение материального от идеального в проблеме понимания человека никакой опасности может и не нести: так поступает религия (только провозглашая обратный порядок значимости этих компонент); быть может, это необходимо в теории познания; это совершенно неизбежно в науке (откуда оно и заимствовано марксизмом). Опасность таилась в незначительном на поверхностный взгляд акценте – примате материального, который разделяет неразделимые в человеке сущности – душу и тело, обосновывая их (хотя бы и относительную) автономность. Эта опасность проявилась в полной мере, как только этот акцент стал руководящим принципом при проектировании и построении социальных институтов, потерявших при этом прежнюю (например, присущую религиям) человекоориентированность: генеральной линией практической социологии стало "возвышение" сознания до уровня общественного бытия.
Такой подход, с одной стороны, в опасной степени противопоставил внутреннее человека его внешнему, а с другой – нивелировал индивидуальное и коллективное, вознес групповое (классовое) над индивидуальным, объявив именно классовое доминирующим в историческом процессе, и определил марксистскую модель исторического процесса – как механизма, доступного воле общественных классов.
Фундаментальным выражением такого подхода стала известная марксовская формула: "не сознание людей определяет их бытие, а наоборот, их общественное бытие определяет их сознание". Поскольку эта формула имеет такое же значение для марксистской социологии, какое для гносеологии имеет формула «материя первична, сознание вторично», несколько задержимся на ее обсуждении.

В утвердительной ее части марксизм, всегда рекламируемый как глубоко научное материалистическое учение, изображает человека продуктом общественных отношений и совершенно игнорирует то, что должно быть объектом неусыпного внимания для последовательного материализма – биологию человека. Естественнонаучный подход (приписываемый марксизму его апологетами) в понятие "бытие" включает, очевидно, совокупность всех условий жизни биологического вида и, прежде всего, природных (геофизических), длительно устойчивых, обусловливающих его генетику, а не только социально-экономических. В этом же подходе понятие «сознание» должно означать основную функцию головного мозга человека – мыслительную – и его инстинкты, тогда неоспоримым был бы тезис "бытие определяет сознание".
Г. Маркс согласно его биографам пытался изучать математику и даже упражнялся в ее применении в своих трудах, поэтому он должен был понимать, что включение в формулу дополнительного члена или коэффициента может полностью изменить ее прежний смысл. Учитывая лишь "общественное" бытие, он придал своей формуле, прежде всего, грубо утилитарный, обывательский (филистерский, в его терминологии) смысл – локальный и сиюминутный: общественное бытие (то есть социально-экономические условия жизни) человека определяют его сознание (мышление, эмоции, настроения, интересы, намерения).
Столь же известен и такой математический факт: любая формула верно отражает то, к чему она относится, лишь в определенном интервале входящих в нее параметров. Г. Маркс не оговорил гуманных пределов справедливости своего утверждения, не указал диапазона, в пределах которого "общественное бытие" созидает "сознание" и тем благословил марксоподобных революционеров на преступную стратегию конструирования такого общественного бытия, которое определило бы нужное им сознание.
Но если вторая часть формулы, будучи столь криминогенной, все же содержит некий фрагмент истины, то первая – это грубое искажение природы человека и исторического процесса. Ведь именно сознание (то есть мыслительная функция мозга человека и его инстинкты) практически полностью определяет его общественное бытие. Такой характер соотношения между сознанием и бытием не мог не видеть (хотя бы как основную тенденцию человеческого общества) г. Маркс: научно-технический прогресс (наиболее значимый из всех продуктов деятельности сознания) за 300...200 предмарксовских лет реконструировал бытие человека, как ничто другое.
(А в наши дни мы видим, что естественное продолжение упомянутой тенденции привело уже к реальней угрозе полного уничтожения бытия результатами гипертрофированной деятельности сознания).

Искажение истины было настолько грубым, что г. Ленин предпринял попытку как-то завуалировать его, и вот что из этого получилось:
"Сознание человека не только отражает объективный мир, но и творит его... Мир не удовлетворяет человека, и человек своим действием решает изменить его".
Нетрудно видеть, что "исправление" г. Маркса г. Лениным имеет не естественнонаучное содержание (и даже не политико-экономическое), а все то же – марксистское, социально-революционное: в том, что человек сам решает своим действием (не через познание, не через труд  а именно через волюнтаристское "действие") переделать мир, отчетливо видно продолжение формирования своеобразной марксистско-ленинской этики самодовлеющей революционности.
Наконец, известно и иного рода, более субъективное, подтверждение определяющего влияния сознания на бытие: весьма широко распространено такое мироощущение, когда человек чувствует себя на вершине земного счастья (практически независимо от реальности, от бытия) ценою всего лишь осознания той или иной специфической модели счастья (например, стремления к нирване, или опрощения до мужика, или – получившей невиданное распространение – счастья жить при социализме). Этот эффект, конечно, был хорошо известен г. Марксу (он и себя причислял к разряду счастливцев, для которых единственное счастье – борьба), однако в философском плане индивид для г. Маркса всего лишь деталь социального механизма, а потому тезис "общественное бытие определяет сознание", позволяющий строить такое фундаментальное для марксизме понятие, как "классовое сознание" и составляет важнейший элемент модели человека.

Г. Маркс в некоторых своих построениях (и, в частности, при конструировании модели человека) ссылался на эволюционную теорию Ч. Дарвина, только что изумившую и потрясшую тогда человечество. О степени потрясения можно судить, например, по глубокомысленному утверждению г. Энгельса, что человек произошел от обезьяны благодаря своей трудолюбивости. Г. Маркс же, склонный использовать науку как средство мистификации публики, пошел намного дальше и совершил механистический перенос идей эволюционного развития живых организмов на социум. Мистификация состояла здесь в том, что искусно подменялись образы биологической эволюции образами социальной, но при этом не оговаривалось, в какой мере сходство между первыми процессами и вторыми соответствует реальности социума.
В самом деле, эволюционные изменения происходят в живом организме в результате мутаций, вызванных изменениями в среде обитания; в процессе мутаций обязательно происходят и закрепляются те или иные изменения организма на генетическом, клеточном или морфологическом уровне. Существенно здесь, что такие изменения могут происходить и закрепляться не менее чем за десятки тысяч – миллионы лет существования данного вида. И только так – параллельно с физиологическими изменениями – происходят изменения в инстинктах (эмоциях, потребностях, повадках, всей психологии).
Социальные же изменения (даже смены марксовских общественных формаций и соответствующих им форм общественного – классового – сознания) происходят, как известно, намного быстрее. Временной график смены марксовских формаций примерно таков: десятки (или сотни) тысяч лет – первобытно общинная; единицы тысяч лет – рабовладельческая; полторы тысячи лет – феодальная; сотни лет – капиталистическая; десятки лет – социалистическая.
(Оставаясь в рамках линейной марксовской модели исторического процесса и производя линейную экстраполяцию этого графика, получаем такой похоронный результат: коммунистическая формация должна просуществовать несколько месяцев, после чего наступит конец истории. К счастью, реальный исторический процесс имеет достаточно мало общего с упомянутой моделью.)

Ясно, что за время социальных эпох (смена которых действительно ускоряется) сколько-нибудь значимые соматические (а, тем более, морфологические) изменения в человеке, как виде, не успевают произойти, и получается – по г. Марксу – что все изменения сознания (необходимые, естественно, для функционирования нового общественного строя) всегда обеспечиваются и поддерживаются не изнутри человека (не его генетикой и инстинктами), а снаружи – условиями среды обитания.
Таким образом, согласно г. Марксу, при первобытнообщинном строе бытует один человек, при рабовладельческом – другой, при коммунизме, наконец, должен бытовать человек, соответствующий этой формации. То есть периоды общественных формаций для г. Маркса – это нечто вроде геологических эпох, за время которых нарождаются адекватные этим формациям психофизиологические типы людей, исчезающие со сменой формаций.
Однако хорошо известно, что за последние 3-4 тысячи лет (период, по истории и этнографии которого имеются вполне достоверные данные) индус так и остался индусом, китаец – китайцем, еврей – евреем, германец – германцем, славянин – славянином и т.д. со всеми своими национальными достоинствами и недостатками.
С другой стороны, никто не располагает научными данными, подтверждающими существование принципиального различия между "эксплуатируемыми" (то же – и между "эксплуататорами") в периоды разных общественно-экономических формаций: всегда они занимались своим трудом, смутно чувствовали несовершенства общественного устройства и эпизодически бунтовали против него, не предлагая, однако, никакой абсолютной панацеи.
Таким образом, вся писаная социальная история человека (да и биологическая) свидетельствует о столь высокой его видовой стабильности, что современная социология даже утверждает иногда, что эволюция человека прекратилась, как только он осознал себя общественным существом.
Марксистская же "теория научного социализма", грубо отбрасывая достижения цивилизованной мысли о Homo sapiens (так же она поступила и со всей предшествующей этикой), сообщает нам лишь, что "общественное бытие определяет их сознание". Из этого прямо следовало, что для формирования желаемого общественного сознания (а желаемое было простым и однозначным: "невежественный народ требует весьма сильного попечения") достаточно тем или иным способом изменить общественное бытие. Например, это можно осуществить (и быстрее всего) путем пролетарской революции с последующим уничтожением частной собственности, быстрым развитием общественного производства, которое, создав новую потребительскую культуру, завершит формирование и закрепление совершенно нового общественного сознания.
Продолжая эту, начатую г. Марксом, вульгаризацию представлений о человеке и о механизмах социальных процессов, несколько упрощая его модели, г.г. Ленин, Троцкий, Бухарин и другие великие марксисты начали, а Сталин довершил развитие и активное внедрение в практику концепции, по которой исторический процесс можно направить в любую сторону с помощью простых расстрелов. Вот таким путем в качестве наиболее активного субъекта исторического процесса утвердился в Советском Союзе человек с наганом. Концепции была подхвачена, творчески развита (как в теоретическом, так и в практическом планах) новыми поколениями марксистов (Мао Цзе Дун с Ким Ир Сеном, Чаушеску, Кастро, Пол Пот, некоторые по-исламски и по-африкански марксиствующие лидеры) и до сих пор небезуспешно используется во многих странах.
(Кстати, концепция эта не так уж и нова: в гораздо более узком масштабе и с менее глубоким теоретическим обоснованием она использовалась, например, в Великой Французской революции 1789-94 годов и с тем же результатом бессмысленного кровопролития. Дальнейшее ее развитие и применение – вместо осмысления и сознательного отказа – лишь еще одно свидетельство безнравственности и бесчеловечности марксизма.)

В марксовской модели человека (как и в других разделах его учения) можно выделить почти очевидные элементы дезориентации, мифотворчества, умалчивания о самом существенном в том или ином аспекте этой проблемы.
1. Не анализируется с адекватной тщательностью (и даже не ставится явно) вопрос о многочисленных и фундаментальных свойствах человека как животного (то есть об инстинктах человека, о том, что есть в чем биологически обусловленного). В частности, умалчивается, что смысловым центром марксистской социологии является война на уничтожение собственнического инстинкта человека.
2. Поскольку для уничтожения этого инстинкта у миллиардов людей избран метод тотального насилия (законодательного, экономического, физического, психологического, информационного), а для реализации его требуется многомиллионный аппарат исполнителей, то должен был быть решен вопрос о подавлении этого инстинкта и у представителей самого аппарата насилия. Это извечная проблема: по самой природе власти аппарат насилия всегда имеет тенденцию стать аппаратом сначала консервации, а затем распространения того, с чем он призван бороться. Но контролировать его можно либо аппаратом насилия более высокого ранга (который, в свою очередь, имеет свойства, тождественные свойствам аппарата предыдущего ранга), либо демократическим путем, что выглядит в рассматриваемом случае вопиюще противоречивым: народ должен сам контролировать эффективное подавление одного из видообразующих признаков человека.
3. Вопросы о последствиях предлагаемой деформации личности (какова, например, должна быть альтернатива собственничеству как стимулу труда?) не рассмотрен с достаточной глубиной. Здесь на место сильнейшего, обусловленного природой чувства, ставится чувство весьма проблематичное – отношение к труду как первой жизненной потребности. Прежде всего, совершенно очевидна нелепость понятия "первой жизненной потребности": даже говоря о физиологических потребностях не следует забывать, что таких первых найдется с десяток (дыхание, питание, движение, испражнение и т.д.); то же и с духовными потребностями: столь же одинаково первыми навсегда останутся потребности мыслить, самоутверждаться, познавать, развлекаться, приобретать информацию и т.д.
Труд же, конечно, всегда будет важнейшей необходимостью (быть может, и радостной, как это нередко наблюдается среди нормальных, а не каких-то "новых", "социалистических" людей) – для того, чтобы питаться, одеваться, согреваться, самоутверждаться, что-то постигать – но все же необходимостью, как ее ни сглаживай идеей коммунистического рая, где всю трудную работу будут делать машины (те самые, которые сейчас появляются не благодаря коммунистическим идеям, а скорее, вопреки им).
На рассмотренном примере формирования модели человека хорошо видна истинная цена марксовской диалектики: когда потребности политической доктрины (имеющей в своем центре пролетарскую революцию) не позволяют проводить объективный анализ важнейшего социологического понятия (модели человека, в данном случае), то это понятие непринужденно загоняется в требуемые рамки. И это естественно, так как уже одно только тщательное рассмотрение этого вопроса грозит разрушить все марксистскую мировую схематику.
Нетрудно будет теперь увидеть (подробно мы это обсудим позже), что все классовое в теории г. Маркса является логическим продолжением используемой им модели человека. В частности, такой взгляд на человека привел к гипертрофии детерминистского элемента в представлении об историческом процессе. Наивысшим достижением в этих (марксистских) представлениях является вывод о неизбежности гибели капитализма и замене его социализмом. А отсюда вышла – через опору на сознание люмпен-прослоек общества – вся политическая доктрина марксизма, в начальной точке которой указана "экспроприация экспроприаторов", а в конечной – призрак полного социального равенства.

III. ЭТИКА

Социальные программы всех великих религий основываются на том, что для установления вселенского благополучия человек должен, прежде всего, воздействовать на самого себя (познавая ли нравственный закон Божий, занимаясь ли совершенствованием, страшась ли кары Аллаха). Марксизм же, верный своей модели человека, не доверяет личности, поэтому социальная программа марксизма не содержит такого явного, недвусмысленного, не имеющего альтернативы требования самосовершенствования. Здесь фундаментальным принципом служит положение о том, что необходимым (и, по-видимому, достаточным) условием нравственного совершенствования личности (желательность которого явно не отрицается) является подавление в нем собственнического инстинкта путем насильственного уничтожения института частной собственности (лишения человека самой возможности быть собственником). Значение внутренней работы для совершенствования человека, нравственные критерии, которыми он должен при этом руководствоваться – эти вопросы практически не обсуждаются.
Нет в марксизме и какой-либо физиологической (то есть собственно материальной, как можно было бы ожидать от воинственно материалистического учения) процедуры трансформации человека к высоконравственному состоянию. А есть в нем мифологический скачок от безнравственности собственника к абсолютному коллективизму и альтруизму.
Таким образом, в теоретическом плане марксизм не добавил в этическую сокровищницу ничего нового: выступления против собственнических побуждений человека (но лишь в плане того или иного их осуждения и разумного ограничения) были и прежде. Более того, явно отрицая Бога в любой форме, отбрасывая религию как "опиум народа", он фактически опустошает эту сокровищницу, так как отбрасывает при этом и религиозную этику (мораль). Не построив собственного четкого и определенного (а оно должно быть именно таковым) этического учения и не признав безусловную ценность прежних (религиозных), марксизм повел своих последователей по опасному пути этического релятивизма и привел к аморализму, ограниченному лишь природной устойчивостью нравственного инстинкта человека. Марксизм не сформулировал даже никаких моральных табу (лишь кое-как перефразировал религиозную этику в «Моральном кодексе строителя коммунизма»), и вся его теоретическая этика свелась, по сути, лишь к фарисейски-схоластическому обсуждению проблемы отчуждения. В результате, огромные массы людей в атмосфере идеологического, экономического, физического террора против религии и церкви и в отсутствие иных светочей морали оказались этически ограбленными, обезоруженными или дезориентированными, вплоть до того, что потеряли представление о ценности человеческой жизни как одной из основных ценностей цивилизации.
Но абсолютный этический вакуум невозможен ни в какой социологической доктрине (пока она отличает человека от предмета, от винтика), поэтому и в марксизме можно усмотреть некоторые контуры принципов, положений, норм, образующих в совокупности определенную этическую программу (она, по-видимому, умышленно фрагментарна, что также способствует политически удобному этическому релятивизму). В этой программе, как и в других разделах марксизма, все подчинено сверхзадаче подготовки и осуществления пролетарской революции. Именно по этой причине традиционные общечеловеческие ценности и права в марксизме практически не обсуждаются: для дела революции они могут быть только помехой и, следовательно, интерес представляют лишь для филистеров.
Все сочинения г.г. Маркса-Энгельса-Ленина – это, по существу, проповедь и пропаганда необходимости революционного сознания и деятельности, что и дает основания считать принцип тотальной революционности основным этическим принципом марксизма.
(Отметим сразу, что, как и многое в марксизме, этот принцип, сослужив свою нелепо-трагическую службу, естественно и исторически мгновенно превратился в свою противоположность – стал трансформировать сознание людей в сторону апатии и застоя.)

Из сформулированного фундаментального принципа следует ряд вторичных, определяющих практику, положений и норм этики и морали:
• примат общественного (коллективного) перед личным (индивидуальным);
• примат насилия перед всеми другими формами воздействия на человека: пролетарская революция, диктатура пролетариата, уничтожение частной собственности (то есть насильственное подавление одного из основных инстинктов человека);
• этический релятивизм (фактическое отрицание существования вечных гуманистических ценностей, подмена их классовыми);
• пролетарский интернационализм.
Наиболее концентрированное выражение эти положения и нормы получили в известном тезисе г. Ленина, ставшем золотым правилом марксистской нравственности:
"Мы говорим: нравственность – это то, что служит разрушению старого эксплуататорского общества и объединению всех трудящихся вокруг пролетариата, созидающего новое общество коммунистов".
Вот из такого выхолащивания общечеловеческого в этике и выросла практическая мораль социалистического строительства в десятках стран – мораль тотального террора.
Еще одним важным следствием основного принципа этики марксизма-ленинизма является отсутствие в ней школы обыденной жизни, что делает человека нравственно беспомощным или, нередко, уродливым в житейских ситуациях, из которых, в основном, и состоит его ежедневное бытие. Таким образом, марксистская этика оказалась пригодной лишь для подготовки и совершения социальных революций определенного толка, но не для построения приемлемого для обыденней жизни общественного устройства – что всегда должно быть важнейшей компонентой этического учения.
Первые три положения в приведенном выше списке в той или иной форме и степени встречались и в немарксистский (как до, так и после г. Маркса) этических системах (программах), четвертое же является принципиально новым, г. Марксу принадлежащим, достижением социологической мысли, в связи с чем рассмотрим его несколько внимательнее.
Согласно этому принципу, пролетариат обладает, по-видимому, неким шестым чувством, побуждающим представителей этого класса, независимо от их национальной, государственной, вероисповедальной, территориальной и других принадлежностей, оказывать всемерную поддержку другим пролетариям в решении ими общепролетарских задач. Не ожидая ответа на вопрос, принадлежащий к числу тех, какие философам задавать не принято ("на основании каких фактов и наблюдений выведен этот принцип?"), допуская, что он, как и многие другие – результат философского озарения, гениальной догадки, поставим все же вопросы, несомненно, относящиеся к компетенции авторов столь важного для их концепции принципа.
1. Является ли пролетарский интернационализм врожденным чувством (инстинктом) или благоприобретенным и, если верно последнее, то как он приобретается, по какому механизму?
2. В чем он выражается регулярным образом, в будничной жизни?
3. В какой мере он может быть присущ представителям непролетарских слоев общества? Ведь не так уж редко происходит трансформация пролетария в мелкого, среднего и даже крупного буржуа, в военного, священнослужителя, гангстера, клерка, проститутку и т.д.; что при этом происходит с его интернационализмом? И наоборот, возникает ли он (и каким образом) при обратном переходе человека? А если такой переход совершается с человеком неоднократно? Или это чувство неиндивидуальное, строго классовое и, значит, постановка этих вопросов некорректна?
4. Тогда следует выяснить самый темный вопрос: если мы имеем дело с сугубо классовым чувством (с чем-то вроде избирательно действующего стадного инстинкта), то где оно пребывает в те нередкие исторические моменты, когда миллионы одних пролетариев, одурманенных чьей-то смертельной ненавистью или алчностью, уничтожают миллионы других пролетариев во время войн (в частности – гражданских)?
Ответы на эти вопросы позволили бы в существенных деталях уяснить содержание одного из краеугольных принципов социальной теории г. Маркса. Но принципы тем и характерны, что их полагается принимать на веру, не рассуждая и не задавая вопросов. Отсутствие (да и невозможность) вразумительных ответов на вопросы такого рода показывает, а историческая реальность доказывает, что этот краеугольный принцип – не более чем фикция, мистификация. Более того, можно говорить о химеричности классовой солидарности вообще: в истории не найдется случая, когда бы пролетариат, буржуазия, крестьянство, интеллигенция одних стран (в целом, как класс) одновременно и самостоятельно приняли бы решение с помощи одноименному классу других стран и стройными колоннами отправились туда проявлять классовую солидарность. Даже наиболее организованная социальная группа населения – буржуазия – никогда не продемонстрировала такого примера; даже ее солидарность не поднимается выше корпоративного уровни (хотя нередко бывает интернациональной, коалиционной).

(Очевидная невозможность такого классового события – еще один весьма красноречивый довод в пользу убеждения, что и само марксовское понимание общественных классов и их роли в историческом процессе тоже мистификация. Изобретение же принципа пролетарского интернационализма имело вполне определенную стратегическую цель: для осуществления мировой революции необходима была некая единая массовая сила во всех развитых странах; вопрос о том, почему в качестве такой силы г. Маркс избрал пролетариат, будет рассмотрен позже.)

Каков же результат становления и бытования новой общественной формации на основе новой этики?
Капитализм в пору его первоначального развития (XVII—XVIII в.в.) печально прославился жестокой эксплуатацией работников ручного труда. Предприниматели, ослепленные невиданными прибылями, приносимыми машинизацией трудовых процессов, по-видимому, не задумывались (во всяком случае, многие из них и достаточно долго) о том, что живой труд нуждается в сохранении, восстановлении, защите. Со временем это стало ясно всем, и уже в середине XIX века во всех тогдашних развитых странах безоглядная эксплуатация практически исчезла и, как теперь понятно, навсегда (в нацистской Германии трудовое законодательства действовало и во все время войны). По этому пути пошел не один единственный в мире фабрикант – Ф.Энгельс: к концу XIX века даже в демократически отсталой России многие капиталисты создавали у себя социальную инфраструктуру такого уровня, какой после 1917 года в тех же местах так и не достигнут по настоящее время.
Далее стала возникать (но уже не в России) научная организация труда, имеющая целью не "научное выжимание пота" как утверждал г. Ленин, а установление действительно человеческих взаимоотношений между работником и работодателем. Как теперь видно, и эта цель (в отличие от декларированных г. Лениным) была достигнута. Во второй половине XX века в большинстве развитых стран труд стал организовываться нередко из требований его комфортности; принцип "когда человек думает о пище, он не думает о работе" стал общим местом в практической социологии.
Марксовский же социализм с первых своих шагов (то есть в России) показал себя как несравненно более эксплуататорский строй, чем даже ранний капитализм; отчасти это было объективно обусловлено – нереальностью, авантюрностью политических целей, достижение которых требовало от тех, чьими руками планировалось их достичь, труда рабского по всем его компонентам. Такой труд мог быть организован только путем тотального насилия, и новая этика оказалась идеальным инструментом не только оправдания, но и конструирования механизма насилия почти на половине земного шара (идеальность – в крайнем лицемерии: провозглашая целью благо человека, она в качестве единственного метода достижения цели использует насилие).
Трудно поверить, что г. Маркс не мог предвидеть возможности такого срабатывания его этической программы; невозможно представить, что г. Ленин не видел, как нарождающийся общественный строй идет в направлении дегуманизации всех жизненных устоев. Ничем иным, кроме этического цинизма, нельзя назвать деятельность под демократическими знаменами марксистов послеленинского поколения (Сталин, Мао Цзе Дун, Хо Ши Мин, Ким Ир Сен, Пол Пот, Э. Чаушеску, Кастро - это только "звезды" первой величины, а сколько их было поменьше и попроще!). И квинтэссенция аморальности реального социализма в том, что вся его идейная платформа лежит на почве разоблачения эксплуататорской и насильнической сущности капитализма – тех самых социальных язв, которые из детских болезней капитализма трансформировались в злокачественную опухоль социализма.
В такой атмосфере человек – социальное существо – потерял социальную поддержку своей инстинктивной нравственности; более того, быть нравственным стало невыгодно, неразумно, а временами и смертельно опасно.
Известно, что в теоретической этике очень сложно говорить о нравственной эволюции человека из-за невозможности измерения степени нравственности. Но совершенно очевидно, что реальный социализм (выросший из марксистской социальной теории) с его тотальным и всесторонним насилием над половиной населения земли, сопровождающимся деморализацией человека, как ничто другое может лишь укреплять сомнения в возможности нравственного прогресса человечества.

IV. ЭКОНОМИКА

В фундаменте марксистской экономической теории лежат краеугольные камни материалистического миропонимания Homo sapiens: индустриальный критерий деятельности и принцип максимума производства. Об этом свидетельствует указываемое ею генеральное направление для коммунистической экономики: бесконечное развитие производительных сил на основе построения все более совершенных машин и механизмов.
Казалось бы, здесь марксизм идет в точном соответствии с реальностью человеческого бытия и сознания, однако в провозглашаемом им центральном социологическом тезисе: «экономика – базис, все остальное – надстройка», как и в основном тезисе модели человека, происходит все то же экстремистское отделение одной половины сущности человека от другой и, как следствие, марксизмом здесь освящается и увековечивается тяжкий (хотя и невольный) грех мироощущения человека.
Главной священной книгой марксизма не без оснований считается многотомный, тысячестраничный и все же незаконченный "Капитал", принесший г. Марксу призрачную славу великого экономиста. По характеру изложения этот труд напоминает схоластический трактат: автор настойчиво создает иллюзию всеобъемлющего рассмотрения всех логически возможных ходов мысли (в данном случае – политико-экономической) и даже насыщает текст алгебраическими формулами (здесь уместно напомнить, что одним из приемов гипнотического воздействия на окружающих у Наполеона было также выпячивание им своего знакомства накоротке с математикой).

Однако аналитичность этого сочинения не более чем иллюзия, фокус, суть которого довольно проста.
В математике все понятия употребляются в строго определенном и достаточно узком смысле (кроме десятка неопределяемых, но интуитивно понятных и неоспариваемых). Поэтому в математическом рассуждении имеется лишь дискретное и, с учетом цели рассуждения, весьма ограниченное множестве логических путей мысли, которые и проходятся в поисках новой истины.
В философии понятия не имеют строгой семантической определенности, сопоставимой с математической, поэтому здесь в любом конкретном рассуждении количество возможных логических путей мысли образуют некое подобие континуума, что, прежде всего, допускает практически неограниченный произвол в выборе этих путей и дает простор любому субъективизму и тенденциозности. Таким образом, чем обширнее претензии какой либо философии на научность, аналитичность, тем неизбежнее она становится схоластическим логическим упражнением на заданную тему, что и произошло, как мы увидим, с марксовской экономической теорией.
Обычно ценность любого изделия определяется возможностью и эффективностью применения его по назначению; то же, конечно, относится к теоретическому сочинению: оно ценно лишь в том случае, если дает правильную картину исследуемого в нем явления и позволяет строить на этой основе полезные конструкции, приборы, агрегаты, процессы, институты, прогнозы.
В чем же заключается ценность марксовского "Капитала"? Для ответа на этот вопрос попробуем сначала очертить круг возможных читателей этого сочинения.
Те, кто по собственной любознательности или гонимые учебной программой, преодолевая отвращение к наукообразному многословию, читали эти страницы, конечно, обратили внимание, что у этого труда, кроме скрупулезного описания некоторых аспектов экономики некоторых стран той эпохи, имеется нескрываемая идеологическая сверхзадача – показать порочность и обреченность капитализма (кстати, г. Ленин выделял эту сторону "Капитала" как его особое достоинство). Этой сверхзадаче подчинено все: выбор множества рассматриваемых вопросов (оно могло быть и иным), подход к их освещению, метод изложения, язык и, не в последнюю очередь, уже отмеченное многословие. Все это в совокупности имело вполне конкретную утилитарную цель – оказывать гипнотизирующее воздействие на читателя, внушить ему несколько тех самых социологических идей, ради которых весь этот труд и был предпринят.

(Отметим, впрочем, еще один мотив деятельности г. Маркса – его мессианские претензии, которым в ту историческую эпоху никак не находилось практического выхода, он явно шагал не в ногу с историческим процессом. В самом деле, для Германии, Англии, Франции, Италии (насколько он там был известен) он был не более чем скандальный смутьян. Он пытался повлиять на события Американской революции, но она пошла своим путем. Движение, близкое по декларациям к тому, что проповедовал г. Маркс (да и сама эта близость определялась тем, что оно было инспирировано ставленниками г. Маркса), вылилось в жалкий бунт в центре Парижа. Некоторые надежды подавала Россия, бывшая слабым эвеном в цепи европейских государств, но здесь еще только шел посев нужных зерен и лишь местами появлялись всходы. К тому же Россия, страна тогда полностью крестьянская, по убеждениям (и высказываниям Маркса) никак не могла в те времена быть революционной. Таким образом, единственным реальным каналом для выхода патологической революционности было для г. Маркса сотворение собственной "библии революции".)

Марксова "библия" написана в соответствии с фундаментальными принципами составления священных книг. Её смысловым стержнем является небольшое число простых (но важных для бытового сознания) идей, касающихся положения человека в мире, вокруг которых возведены сюрреалистические конструкции сопутствующих соображений, делающие такую книгу недоступной для постижения без посредничества жрецов и проповедников. Вследствие такой формы изложения эту (по построению) "библию" пролетариата никакой рабочий самостоятельно прочесть не может, и нужна она не для прямого изучения им, а для манипулирования его сознанием.
С этой целью на основе "Капитала" жрецы марксизма составляют катехизисы, цитатники, брошюрки, главы в учебниках, читают лекции, пишут трактаты и весь этот идейный жмых скармливают потребителю. Обращение простодушного потребителя к первоисточнику столь устрашающих размеров и усыпляющего способа изложения (якобы научного; уровень научности мы еще не раз оценим), как правило, мгновенно, без долгого чтения, делают загипнотизированного потребителя неофитом. Более подготовленный и искушенный читатель тоже (хотя и совсем по-другому) едва ли устоит против нудного наукообразия и многословия: он утратит интерес к чтению, едва ли дойдя хотя бы до середины. В частности, трудно представить себе, чтобы такие болезненно непоседливые умники как г.г. Ленин, Троцкий, Бухарин, Свердлов, Зиновьев, Каменев и им подобные прочли страницу за страницей, от корки до корки сочинение, смысл и цель которого проясняются полностью на первой же сотне страниц, а схоластичность содержания нарастает подобно упругой силе непрерывно сжимаемой пружины.
И лишь жрецов марксизма да профессоров-экономистов можно подозревать в добросовестном и полном прочтении этой книги, принадлежащей к классу уникально бесполезных. Она не пригодилась капиталисту, поскольку предрекала ему близкие похороны, социалисту – потому что не описывала социализма, экономисту – поскольку новых экономических открытий в ней не оказалось (практически все затронутые в ней собственно экономические вопросы, в том числе и теория прибавочной стоимости, успешно разрабатывались и до г. Маркса), и лишь упомянутые выше служители социалистического культа взяли ее на вооружение. Думается, однако, что и им (если длительное чтение марксистских текстов не лишило их естественных человеческих чувств) сейчас стыдно за поиски истины в потемках «Капитала» и, во всяком случае, очень жаль времени и сил, напрасно потраченных на этот подвиг. Ведь что они могли извлечь оттуда? Да вот, пожалуй, только это:
1. Набор наукообразных экономических сведений – о товаре, цене, прибавочной стоимости, прибыли, ренте, рыночной стихии и т.д.
2. Набор сугубо пропагандистских идей (сослуживших-таки свою черную службу): капитализм изжил себя как общественно-экономическая формация, он стал тормозом для развития производительных сил, уже вышел на историческую сцену класс, который через пролетарскую революцию построит следующую, передовую, формацию.
Как видим, есть чего стыдиться и чем огорчаться тому, кто перелопатил тонны этой словесной руды: он вдруг обнаружил, что добыл истины, своим распадом способные лишь убивать все живое, деструктурировать его или висеть свинцом на том, что уцелело.
«Капитал» представлен г. Лениным как образец применения диалектического метода познания, но и это не более чем реклама (так что читавших «Капитала» нельзя утешить и приобщением к высокой диалектике). В самом деле, какова же цена марксовской диалектики, если, применяя ее, он вместо восходящего развития капиталистического способа производства увидел (и доказал!) его упадок; если в кризисах (перепроизводства – уже в одном этом был намек на избыток жизненных сил капитализма в отличие от анемичного дитя марксовской теории – социализма, экономика которого неизлечимо анархична и позорно дефицитна) он не увидел простой диалектики развития (ведь никакое развитие не бывает без кризисов).
Второй (после схоластичности) фундаментальной особенностью «Капитала», как продукта человеческой мысли, является его софистичность, то есть логика, стилистика и пафос этого сочинения направлены исключительно на описание порочности капиталистического способа производства и морали, на нем основанной, и обоснование неизбежности его замены неким новым, «передовым» общественным укладом. И, в соответствии с жанром и целеполаганием методологии софизма (состоящим в утверждении в сознании воспринимающего – любой ценой – некой мыслительной модели софиста), весь текст «Капитала» представляет собой «сложное рассуждение, иногда намеренно запутанное в целях демонстрации интеллектуального превосходства или введения в заблуждение» (так софизм характеризуется в Википедии).
Не останавливаясь более на ложности марксовской модели капитализма (к которой добавилась очевидная лживость ленинской «теории империализма») – это достаточно убедительно уже показал реальный исторический процесс – рассмотрим, вкратце, некоторые из тех политико-экономических вериг, ношение которых стало и обязанностью и отличительным признаком обитателя новой общественной формации.

Альтернативой анархии капиталистического производства, рыночным отношениям, в марксистской экономике социализма выступает принцип плановости. Этот принцип может быть реализован, конечно, только при наличии "общественной собственности" на то, что должно быть запланировано. Однако понятие "общественной собственности" оказалось понятием бессодержательным там, где ему было придано именно марксовское – абсолютное, государственное, значение.
В самом деле, в пределах семьи, поселения, даже племени, что-то еще может быть фактически "общественной собственностью'', то есть в равной мере принадлежать всем (приносить всем очевидную и равную пользу), например, топор, плуг, лошадь, амбар и т.д., но уже здесь видна опасность (в силу невозможности достаточно долго строго выполнять договоренность об условиях использования и хранения этой собственности), что общее разрушится, потеряется, так или иначе выйдет из пользования гораздо быстрее, чем личное (частное). С другой стороны, крупные объекты: недра, угодья, сооружения, земля и т.д. требуют огромного специального аппарата, обеспечивающего соблюдение общности принадлежности (в условиях огромного разнообразия потребностей и планов "общественных собственников"): парламента, охранительных, планирующих, распределительных и других органов. Ясно, что всеми этими институтами "общественная собственность" оказывается заэкранированной не только от личности, но и от общественности. И если эти институты не обеспечивают принесения "общественной собственностью" очевидной и равной пользы для всех, то она превращается в собственность либо государственного аппарата, либо диктатора, либо становится вообще ничейной или «теневых» собственников (все эти состояния "общественная собственность" фатально проходит в условиях реального социализма).
Эту перспективу социалистической формации видели как неизбежность уже современные г. Марксу мыслители. Видел ее, несомненно (и был осведомлен об исторических прецедентах), и сам Маркс – ведь только что, практически на его глазах – закончились полным провалом социалистические эксперименты Фурье, Кабе, Оуэна, причем практически бег всякого вмешательства извне, только за счет внутренних центробежных сил.
И все же, верный своей idée fixe о неизбежности замены капитализма социализмом, г. Маркс не хочет видеть очевидного, слышать утверждений достаточно компетентных скептиков о несовместимости природы (реального) человека с природой социализма: он утверждает, что провал экспериментов объясняется их ограниченностью (локальностью). Так возникает идея государственного социализма, а затем – идея (впоследствии, по новой большой политической нужде отвергнутая г. Лениным) о возможности победы пролетарской революции и построения социализма только во всех развитых странах одновременно.
(Кстати, это хороший довод для объяснения провала ленинского эксперимента; несомненно, его будут использовать для будущих попыток реставрации социализма.)

Как видно, в основе марксовской модели социалистической экономики лежит простой рычаг I рода: точкой опоры ему служит диктатура пролетариата, на одном плече его написано "общественная собственность на средства производства", на другом – "плановый характер производства". Человека около него не видно, но этот рычаг каким-то мистическим образом гарантирует высочайшую производительность труда, невиданными темпами развивает производство всех благ и товаров. При этом у "планового" плеча должен, по-видимому, функционировать какой-то орган, принимающий оптимальные решения; механизм построения этих решений не описывается.
Хотя г.г. Маркс-Энгельс-Ленин и говорили с научном планировании, но даже и г. Ленин еще не знал, что эти слова означают, и, конечно, имел в виду лишь возможность неограниченно вмешиваться в реальные экономические процессы (то есть именно их "научное планирование" заложило основы нынешнего повального волюнтаризма в социалистической экономике).[3] Ведь даже если бы это вмешательство осуществлялось сверхдобросовестными, крайне осторожными и максимально компетентными людьми, даже и тогда ничего, кроме волюнтаризма (более или менее разумного и эффективного на уровне передовых капиталистических стран), у них не получилось бы уже по той причине, что научно управлять экономикой государства, не зная никаких законов, лежащих в основе этой экономики – это не что иное, как авантюризм и демагогия. А так как социалистической экономикой всегда управляли (как и ныне) люди, не только не обладавшие экстремальными добродетелями, но иногда просто преступные невежды, то экономический крах системы мог стать лишь неизбежнее и катастрофичнее.
И только ближе к концу XX века прояснилось содержание понятия научного управления экономикой; по современным представлениям это понятие включает в себя такие компоненты:
1) математические модели экономических структур;
2) парк технических средств сбора и обработки необходимой для реализации этих моделей информации;
3) контингент специалистов, применяющих математические модели и технические средства;
4) производственные отношения, благоприятствующие функционированию научно организованной экономики.
Ясно, что ни одно современное государство, даже самое высокоразвитое, не располагает полным набором этих компонент. Так, в частности, и поныне не существует математических моделей крупных экономических структур, а математическая модель социалистической (централизованной, общегосударственной, а затем – по г. Марксу – и всемирной) экономики, по-видимому, и принципиально невозможна. Впрочем, капиталистическая (то есть, прежде всего, основанная на здравом смысле) экономика, похоже, нашла оптимальный уровень хозяйственной структуры, еще поддающейся осмысленному планированию, и там уже давно забыты те смертельные кризисы, которыми, как жупелом, пугал человечество г. Маркс, а приходят и уходят лишь органически присущие всякому развитию кризисы.
Таким образом, плановость экономики реального социализма, считавшаяся одним из основных его преимуществ, всегда была иллюзией (даже теоретической) и практической мистификацией. И суть дела не меняется от того, что по отдельным показателям планы регулярно выполняются и перевыполняются (например, по выплавке металла, по производству тракторов и танков) – со временем выяснились и цена этих достижений, и их роль в деформировании народного хозяйства. Плановость из предполагаемого блага экономики превратилась в одно из ее наваждений и проклятий, и заслуга в этом принадлежит, прежде всего, одной из теоретических химер марксизма.
Абсурдность социалистической системы хозяйствования состоит в том, что принцип плановости, проводимый в масштабах целой большой страны и со всей последовательностью (планы имеют силу юридических законов, специально принимаемых верховными органами власти; за нарушение этих планов предусмотрены специальные карательные санкции – от административных до уголовных) неизбежно приводит к анархии производства и к тяжелейшим нравственным потерям.
В самом деле, с одной стороны, планы, не будучи научно обоснованными, как правило, и не могут быть выполнены, а с другой – они должны быть выполнены по закону. Исполнитель, чтобы не преступить закон (а ответственность за его нарушение может воспоследовать немедленно), принимает волюнтаристские меры для выполнения любой ценой, нередко нарушая при этом другие юридические законы, истинные законы экономики (неведомые ему, но все же объективно существующие) и, конечно, законы нравственные. Печальным примером такой волюнтаристской безнраственности является широко применяемый метод приписок и ложных статистических данных.
Такая деятельность, естественно, приводит к полной дезорганизации всех сторон социальной жизни – в частности, и экономической, то есть, узко говоря, к анархии производства. Но еще белее глубоким противоречием социалистического способа хозяйствования является то, что, провозглашая, с одной стороны, принцип максимума производства, марксизм, с другой стороны, подавляет собственнический инстинкт, лишает человека естественного стимула к высокопроизводительному труду, выключает творческий элемент из трудового процесса. Ясно, что производство при этом не может достигать своего максимума, а примат экономики оказывается подорванным ложностью метода его реализации, который, в свою очередь, обусловлен ложностью модели человека.
Подводя итог рассмотрению экономической системы г. Маркса, приведем оценку, данную ей более 100 лет назад; здесь отмечается еще одно противоречие марксизма, послужившее основой для одной из многочисленных ересей в нем (бернштейновской ереси). Мы не останавливались на ней, потом, что, вероятнее всего, заострение внимания на этом противоречии (то есть сама эта ересь) имело целью создать дополнительную рекламу марксизму, втянуть в полемику по малосущественной проблеме, чтобы отвлечь при этом внимание от фундаментальных противоречий. А ведь многие из них были видны уже тогда, и говорил о них не один только Бакунин.
Вот эта оценка.
"...Как признает один из самых резких критиков марксизма, Бэм-Баверн, считающий всю научную систему Маркса «карточным домиком», Маркс – гениальный мыслитель, "оказавший огромное влияние на мышление и чувства целых поколений". На такой формальной оценке Маркса сходится большинства серьезных представителей экономической науки. После Рикардо и Мальтуса Маркс - самый влиятельный экономист XIX века, хотя среди представителей экономической науки очень мало последователей Маркса: он влиял на ученых, по преимуществу, возбуждая оппозицию... Постепенно, с развитием жизни и идей, обнаружилась в марксизме двойственность, определяемая тем, что, будучи учением об экономической эволюции, он был в то же время доктриной политической революции, осуществляемой путем захвата власти рабочим классом..."
("Энциклопедический словарь"; изд. Брокгауз и Ефрон, Спб., 1896г.)

С дальнейшим развитием жизни и идей, как видим, эта оценка лишь подтверждается и уточняется.
Гениальный мыслитель, сказавший влияние? Да, ему удалось многих ввести в заблуждение своим искусством комбинаторно мыслить и тяжеловесно излагать.
Влиятельный экономист? Да, только так и оставшийся без последователей в том мире, где ценится сила идей, а не идея силы; тому же миру, где все наоборот, предстоит еще долго расхлебывать последствия марксовского влияния.
Двойственность? Да, и к тому же противоречивость и путаность во многих пунктах "учения".
Карточный домик? О, да и он долго шатался, его лихорадочно подпирали, но не рухнуть он не мог.

Итак, в чем же ценность экономической теории, обосновывающей абсолютное и относительное обнищание большей части населения (особенно – пролетариата), нарастающую анархичность производства, усиливающиеся кризисы и, как вывод (подхваченный и развитый г. Лениным) – загнивание и умирание капиталистического способа производства? Где кончается ложность этой теории (ее «достижения» никак не использовались экономистами следующих поколений, поскольку экономической науки там просто нет) и начинается лживость? По-видимому, ложность лежит в ее основе, а лживость – логическое следствие ложности, имеющее важнейшее прикладное значение для конструирования политической программы.

V. ПОЛИТИЧЕСКАЯ ПРОГРАММА

И здесь (как и в основах экономики) исходной является верная и бесспорная мысль: исторический процесс есть результат деятельности народных масс (взаимодействия индивидуальных воль). Но и здесь всевозможные деформации, незначительные на поверхностный взгляд смещения акцентов, воплощаемые с чудовищной энергией и последовательностью, приводят к трагическим результатам – подобно тому, как даже небольшое, но устойчивое кислородное голодание парализует нормальную жизнедеятельность организма.

V.1. Простота социологии

Л.Толстой писал 100 лет назад: "В Евангелие с поразительной грубостью, но зато с определенностью и ясностью для всех выражена та мысль, что отношение людей к нищете, страданиям есть корень, основа всего".
Для учения, ориентированного на человеческие массы, очень важна именно грубость, определенность и ясность для всех; это и делает г. Маркс (как уже отмечалось при обсуждении "Капитала"): если просеять через мелкое сито многословную, местами алгебраизированную, местами гуманизированную схоластику рассуждений г. Маркса, то останется его социально-политическая программа – грубая, определенная и ясная для всех, являющаяся той самой софистической моделью, ради утверждения которой и написано так много слов в четырехтомном сочинении.
Она основана на учете в социологии единственного (но как главного и решающего) инстинкта человека – собственнического (да еще – в грубо искаженной форме – группового, стадного).
В соответствии с этим постулируется, что все несовершенства социума обусловлены деформациями отношений собственности, из которых самая социально значимая и опасная деформация – несправедливое распределение собственности на средства производства: одни владеют ими и за счет этого эксплуатируют тех, кто не владеет. Именно такой механизм функционирования экономического базиса – и ничто иное – нарушает гармонию во всем сферах надстройки: этосе, семье, праве, науке, воспитании, условиях жизни и т.д.
Отсюда для г. Маркса следовало, что основной практической задачей человечества на ближайшее будущее должна быть борьба за упразднение частной собственности (и, прежде всего, на средства производства). Метод достижения этой цели – социальная революция, осуществляемая при гегемонии передового класса человечества – пролетариата. Возможно, автор этой утопической концепции рассчитывал внушить человечеству будто пролетариат, не имеющий иной собственности, кроме своих цепей, распространит это свое мироощущение на все общественное бытие.
Вот, собственно, и вся та часть программы, которая может рассматриваться как более или менее осмысленный вариант модели общественного устройства, путей ближайшего развития общества. Однако необходимо было показать и более отдаленную перспективу, что и было сделано и, естественно, в утопическом ключе социалистов XVI-XVII веков: окончательное очищение от скверны частной собственности приведет к искоренению эксплуатации человека человеком; труд станет совершенно свободным, а потому чрезвычайно эффективным; производительные силы разовьются невиданным образом; общество будет производить все и в любом количестве; отпадет необходимость в государственной организации производства и распределения; исчезнут классы, отомрет государство.
Очевидно, все пункты такой схематики исторического процесса – от искажения роли и значения собственнического инстинкта человека до вывода об исчезновении государства – вызывают определенные сомнения и возражения; обсуждению их и посвящен этот раздел.

V.2. Классы в марксизме

Прежде всего, рассмотрим марксовскую социальную классификацию людей. Он проводит ее, исходя из отношения людей к средствам производства, и получает два основных (вечно антагонистических) класса – трудящихся и эксплуататоров (а также всевозможные прослойки, близкие к тому или иному из основных классов). Логически эта классификация в такой же мере правдоподобна и оправданна, как и любая другая, но по существу, схоластична, искусственна, имеет множество изъянов, являющихся следствием исповедуемой г. Марксом модели человека.

V.2.1. Искусственность классификации
Основной дефект этой классификации – ее вторичность: то, что положено в ее основу (отношения собственности) – не первопричина классовости (стратифицированности) человеческого общества, а лишь следствие более глубоких и хорошо известных причин.
В самом деле, само по себе владение собственностью (даже и средствами производства) не является, конечно, основной целью деятельности человека, как это можно было бы заключить из рассуждений г. Маркса, пренебрегающего анализом мотивов этой деятельности. Собственнический инстинкт неразрывно связан с другими (особенно с инстинктами власти и самоутверждения) и в какой-то мере обслуживает их, является (для большинства людей) их видимым выражением в большинстве житейских ситуаций.
Но по какому-то неведомому замыслу природы (или Бога) и вследствие хаотичности эволюционных (биологических) процессов, люди всегда рождались и рождаются поныне с весьма различными задатками и возможностями, с разной степенью интенсивности их инстинктов, с разнообразными потребностями в их удовлетворении. И эти различия не философами придуманы, не произвольно приписаны себе индивидуумом, не присвоены ему неким постановлением, они имманентны человеку по его построению и, следовательно, никем не могут быть (пока что) отменены. Более того (феноменологически это было очевидно всегда), установлено с научной достоверностью, что эти различия (физические, интеллектуальные, волевые, нравственные) для большинства людей весьма слабо зависят от среды и воспитания (то есть от общественного бытия).
Таким образом, предпосылки социальной дифференциации созданы природой (объективны) и эта объективность, совершенно очевидно, имеет биологический уровень, а не социальный, чего, однако, марксисты предпочитают не видеть или игнорировать и выдают за объективный фактор внешнюю сторону явления, социально обусловленную.
Естественно, что биологическое различие требует себе выхода в той или иной иерархии социума (подобно тому, как более крупному животному требуется больше пищи, чем более мелкому). И одной из таких форм иерархии (преимущественной, но далеко не единственной) стало в человеческом обществе различие во владении собственностью.
Историческая наука построила довольно правдоподобную и общепризнанную модель зарождения, развития и совершенствования иерархичности человеческого общества; в этой модели все начинается отнюдь не с разделения по линии собственник-несобственник, а совсем по другой – естественной, природно (биологически) обусловленной. Первоначально тот класс, который назван г. Марксом классом эксплуататоров, составляли просто более сильные (физически, интеллектуально, в волевом отношении и т.д. люди – вожди, воины, жрецы, шаманы, колдуны, лекари т.д., ничем, в принципе, не отличавшиеся в смысле владения собственностью от всех других людей. И лишь много позже владение собственностью стало универсальным обозначением того или иного превосходства этого владельца над невладельцем; будучи самой примитивной, эта форма выражения иерархичности стала и наиболее распространенной. Однако и поныне сохранятся огромное множество людей-"эксплуататоров" (в том смысле, что они имеют те или иные возможности использовать чужой труд по своему усмотрению, в своих интересах, иногда вопреки воле "эксплуатируемых"), являющихся не более собственниками, чем "эксплуатируемые". Это военачальники, священнослужители, чиновники, профсоюзные деятели, правоохранители и т.д. – они могут быть всесильными при полном отсутствии в их частном владении средств производства, а нередко и вообще какой-либо существенной собственности.
Итак, в марксовском подходе к феномену классов производится довольно очевидная подмена причины следствием (при почти полном замалчивании истинной причины): вместо извечных двух основных классов – сильных и слабых – сформированных самой природой (эволюционно), в марксизме фигурируют классы вторичные, сформировавшиеся на основе социального бытия – классы богатых и бедных, эксплуататоров и трудящихся.
(Отметим, что едва ли такой подход можно объяснить недопониманием проблемы: несомненно, что он – тоже следствие потребностей политической программы марксизма. Дело лишь в том, что исследование глубинных причин классовости привело бы, несомненно, к заключению о необходимости миллионов лет (или каких-то физикалистских методов, г. Марксу неведомых и ненужных) для усовершенствования человека и социума. Но практическая социология такого экстремистского толка, как марксовская, не может строить свои планы на столь длительные сроки и предпочитает создавать видимость, что все дело – в классовой борьбе, это она – то самое неизбежное зло, с которым следует покончить решительным "пролетарским" ударом.)

Как нетрудно заметить, этот подход является следствием марксовской модели человека: здесь, по существу, утверждается, будто основной причиной классового расслоения является только материальная деятельность человека и, прежде всего – материальное производства (вырабатывающее то, что может стать собственностью). Ясно также, что такой подход служит созданию иллюзии сравнительной простоты уничтожения этого расслоения – что принципиально для социологии г. Маркса.

V.2.2. Классовый антагонизм
Вторым основным дефектом (но уже не логическим, а этическим) марксистской классификации людей является утверждение об антагонизме этих классов, причем и антагонистическое противостояние проводится по той же линии – владение-невладение собственностью (средствами производства).
Можно предположить (согласившись с уверениями марксистов), что в машину человеческой цивилизации встроен некий механизм, являющийся диалектической основой прогресса цивилизации, но достаточно даже беглого взгляда на крупнейшие события мировой истории, чтобы обнаружить полную непричастность к ним того, что названо г. Марксом классовым антагонизмом.
Какие, например, древнегреческие классы антагонизировали, когда Александр Македонский гнал в одной толпе и зксплуататоров-военачальников и эксплуатируемых рядовых воинов за тридевять земель от своей земли, где было более чем достаточно местных природных и людских ресурсов для комфортной и продуктивной эксплуатации человека человеком?
А разве не та же картина, (с незначительными вариациями) видна в завоеваниях Тамерлана, Батыя с Чингисханом, оттоманских султанов, русских, английских, испанских, французских колонизаторов, Наполеона – здесь везде чаще виден всеобщий энтузиазм и классовое согласие, чем антагонизм.
А так называемые религиозные войны – ведь и здесь эксплуатируемые бок о бок со своими эксплуататорами, шли на смертный бой с противником, имевшим в точности тот же классовый состав. И, наконец, самый свежий и самый грандиозный пример – Вторая Мировая война. Разве не тем же общим энтузиазмом и классовым согласием пронизаны отношения германской буржуазии и германского пролетариата в этой войне? И это, отметим особо, в той самой стране, где г. Марксом написаны вдохновенные слова о классовом антагонизме, где была очень влиятельная коммунистическая партия (боевой авангард пролетариата!), долгое время твердившая эти слова своему пролетариату без всяких препятствий.
Завершить же демонстрацию ложности (если не лживости) марксовой идеи классового антагонизма можно таким контрпримером, не менее грандиозным, чем мировая война, и кровоточащим ныне: там, где сформировался порожденный марксизмом истинный социальный антагонизм (между собственнической природой человека и подавляющей собственника в человеке политической властью), там резко замедлился даже тот общественный прогресс, который является константой цивилизации – прогресс научно-технический. И отдельные значительные прорывы здесь никак не меняют общей картины: все они принадлежат военной сфере и достигнуты уродливым канализированием государственного потенциала в эту сферу, необходимую лишь для самосохранения политической системы, а не для полноценного социального прогресса.
Итак, если классовый антагонизм (то есть непримиримая вражда марксовских классов) совершенно не виден в глобальных исторических событиях как их основа и причина, то еще труднее усмотреть его в экономической жизни общества. О каком научно-техническом прогрессе (а тем более – социальном – хотя оба они фактически наблюдаются) можно было бы говорить, если бы основой отношений эксплуататора (инициатора, организатора, руководителя экономической жизни) и эксплуатируемого (исполнителя, изготовителя, созидателя замыслов и конструкций) была непримиримая вражда?
Думается, что отношения между этими классами (кстати, г. Маркс довольно произвольно выделил именно эти отношения из всего спектра общественных отношений) всегда имели совсем иной характер – более глубокий, конструктивный, плодотворный и, нередко, гуманный – что и выражается в достижениях человеческой цивилизации. И если действительно социальный антагонизм диалектически обязателен для прогресса цивилизации, то следует признать, что содержание его и поныне никем не постигнуто и разгадку его следует искать где-то в сфере различия инстинктов индивидуумов, составляющих Человечество.
Идея же г. Маркса о классовом антагонизме – это, по сути, основой мотив в тактике натравливания одних социальных слоев на другие, важнейший стратегический элемент в политической борьбе.

V.2.3. Миф о социальном равенстве
Потребностям политической программы (проистекающей из патологической революционности г.г. Маркса-Энгельса-Ленина и им подобных) служит и один из важнейших для марксизма мифов – миф о социальном равенстве. Можно было бы возразить, что это – не изобретение марксизма, нечто подобное проповедовал и Христос (весьма вероятно, что и он не был первым), и социалисты-утописты. Но у Христа эта идея дополнялась принципом: "Каждому – свое", который можно трактовать (да и применять, что ныне и делается в разных странах) как реально достижимый принцип социальной гармонии: каждый должен иметь СВОЕ, то есть все то, что именно ему (а не классу, к которому его причисляют) потребно и необходимо, и ничего лишнего, чужого.
Но у г. Маркса концепция совсем иная, в известном смысле противоположная «…приобретет же он (пролетариат - И.Ч.) весь мир".
Но, во-первых, здесь неясно, что же приобретет при этом каждый пролетарий (хотя при классовом подходе об этом, может быть, и говорить бессмысленно?). А, во-вторых, что он (пролетариат) станет делать с этим приобретением, как он им распорядится, не имея знаний и навыков управления даже фабрикой? Остается только согласиться с Бакуниным: вся эта демагогия подразумевает, что пролетариат должен вручить своё приобретение коммунистическому начальству во главе с г. Марксом (или его последующим наследникам), которые, конечно, знают, что делать с этим миром.
В марксовской концепции социального равенства умышленно обойден основной вопрос: могут ли быть социально равными (процесс юридического уравнивания в Европе практически завершился уже к середине XIX века) люди, неравные биологически? Был ли (и мог ли быть) Христос в течение всей своей жизни равным мытарю; был ли (и мог ли быть) г. Маркс равным простому рудокопу?
Хорошо известно, что одним из основных отличий одного человека от другого является отличие в потребностях (то есть в интенсивности проявления инстинктов). Думается, пребывая на своих высотах, и Христос, и г. Маркс (первый – вследствие своей мессианской мощи и харизмы, второй − вследствие своей образованности, интеллектуальной одаренности, а то и собственых мессианских поползновений) могли даже не догадываться о некоторых из грошовых потребностей простолюдина-пролетария, потребностей, которые и составляют живую суть его жизни; разумеется, то же верно и относительно представлений пролетария о потребностях мессии или претендента на эту роль.
Именно вопрос о потребностях, будучи одним из краеугольных в проблеме социального равенства, очень разумно и был оставлен без подобающего пристального теоретического рассмотрения.
Поскольку, как нам кажется, социальное расслоение зарождается именно по этой линии, пройдем вдоль нее и взглянем, хотя бы бегло на то, чего марксизм предпочел не заметить (или – не показать?). Обсудим сначала возможность социально уравненного бытия с точки зрения эмоционально-эстетической.
Можно ли представить себе, что человек энергичный, волевой, проницательный, целеустремленный, с развитым нравственным инстинктом, совершенный физически сможет сосуществовать без каких-либо социальных барьеров со своим антиподом – тупоголовым, толстокожим, лишенным чувства прекрасного, моральным и физическим уродом?
В качестве редкостного исключения такое, наверное, возможно.
Так, Христос не гнушался сирыми и убогими, калеками и прокаженными (правда, это было не очень долго и имело популистский оттенок). Другим замечательным примером такого сосуществования, где на одном полюсе – квинтэссенция цивилизации, а на другом – природная первозданность, принадлежит России: одним из этих полюсов был простой русский мужик, другим − потомственный русский аристократ граф Лев Толстой.
И каков же результат этой попытки сосуществования?
Несмотря даже на весьма благоприятное соотношение полюсов – едва ли можно оспорить человеческие достоинства русского крестьянина, и с другой стороны, искренность и добрую волю великого гуманиста – сосуществование разрушилось само собой, пропасть оказалась неустранимой.
Что же касается марксистских деятелей, то за ними не числится даже попыток такого безбаръерного сосуществования, в такой наивности их упрекнуть нельзя. В частности, вождь и учитель мирового пролетариата, г. Маркс, в какой бы стране он ни проживал, неизменно проповедовал лишь из своих уютных кабинетов (даже никаких митингов или демонстраций не организовывал), а общение с пролетариатом ограничивал посещением преимущественно типографий и виноградников.
Но перечисленные выше признаки биологического неравенства никем не придуманы: проявляясь в миллионах комбинаций, в той или иной степени, с теми или иными оттенками, они универсальны и могут рассматриваться как классообразующие с большими основаниями, чем те, рукотворные, которые абсолютизировал г. Маркс. Хорошо известно, что всякий эксплуататор – заводчик, фермер, банкир, кулак, лавочник, латифундист – это почти всегда не меньший труженик, чем батрак, рабочий, служащий. То же можно сказать и о внеклассовых элементах – военных, церковниках, проститутках, гангстерах, спекулянтах и любых других. Так или иначе, но трудятся практически все, существенна лишь разница в том, как они оценивают свой труд и какими возможностями в его вознаграждении располагают. И только в результате реализации процесса вознаграждения собственность оказывается естественным и общепризнанным эквивалентом совокупности тех барьеров, которыми один природный класс (естественно и неизбежно) отделяется от другого.
Итак, владение средствами производства (а более общо – богатством и властью, часто даже не юридической, а духовной) есть и следствие природного неравенства людей, и одна из форм его выражения. Уничтожить частную собственность – значит уничтожить эти следствие и форму; именно этого и требует марксизм, стараясь не заострять внимания на причине и содержании.

Посмотрим теперь на более материальные аспекты марксистского социального равенства – политико-экономические.
Можно представить себе, что – революционным ли путем или посредством общественного договора – частная собственность будет законодательно уничтожена повсеместно и установится, наконец, желанная гомогенность социума. Однако люди эмоциональны (по самому построению Homo sapiens) и с течением времени отношение к договору (или к результату революции) обязательно будет меняться (дестабилизирующие факторы, по диалектике социума, неизбежны). Это значит, что для сохранения стабильности обязательно необходим механизм (аппарат) надзора и регулирования (начиная от соответствующей системы образования и воспитания и кончая карательными органами).
Этот аппарат мог бы в течение длительного времени успешно выполнять свои функции только в том случае, если бы ему удавалось балансировать между природным неравенством людей и технико-экономической невозможностью одинакового удовлетворения их потребностей. В самом деле, очевидная особенность любого, даже самого развитого общественного производства, такова, что одновременное обеспечение всех потребителей всеми достижениями цивилизации (товарами, продуктами и услугами) невозможно. Но в громадной человеческой массе (с ее разнообразием характеров) всегда будет очень много людей, претендующих на немедленное получение всего самого нового, престижного, модного, жизненно необходимого.
Нетрудно сконструировать список таких необщедоступных товаров, изделий, услуг:
- экологически чистые пища, одежда, жилище;
- препараты, медикаменты, хирургические операции, процедуры для выздоровления, омоложения, избавления от угрозы безвременной смерти;
- уникальная аппаратура для научных исследовании;
- уникальные удовольствия и развлечения (межпланетные путешествия, новые виды зрелищ и игр);
- погружение в анабиоз (летаргию) на заданный срок для продления жизни…
И многое другое, пока что еще неведомое.
Вследствие невозможности предоставления всего этого всем одновременно, неизбежно должна возникнуть очередность, где (особенно в ситуациях, связанных с угрозой смерти), очевидно, столь же неизбежны обиды, недоумения, возмущения и протесты. Ясно, что и здесь фатально будут приниматься несправедливые (с чьей-то точки зрения) волевые решения (или вероятностные, что также не всех удовлетворит и не будет признано, как справедливость).
Об этом эффекте – необходимости удовлетворить всех сразу хотя бы самым насущным – предупреждал патологически суетливых революционеров выдающийся социальный мыслитель П.А. Кропоткин:
"...социальная революция, где бы она ни произошла, должна будет поставить с самых первых дней своей главной задачей увеличение производства. В первые годы освобождения неизбежно увеличится потребление пищи и всякого товара, так как во всех странах Европы добрая треть населения всегда живет впроголодь и терпит недостаток в одежде и во всем прочем".
Таким образом, социальная справедливость, основывающаяся на социальном равенстве, является очевидной химерой, то есть представляет собой один из мифов "научного" социализма.
Но, следуя наполеоновскому кредо, фанатично рвущийся к власти г. Ленин вполне по-марксистски игнорировал доводы здравого рассудка (он буквально цитировал этого великого авантюриста: "Для нас сейчас главное – ввязаться в драку"), а чрезмерно рассудительных, чтобы не мешали революционному процессу, изгонял, ссылал, изолировал от существенной деятельности.
Естественно, что, захватив политическую власть, практический марксизм не мог, конечно, решить сложнейшую социальную задачу – сделать всех одинаково богатыми (или, хотя вы просто обеспеченными всем житейски необходимым). Он пошел другим путем: взялся решать (методом тотального террора), казалось бы, гораздо более простую задачу – сделать всех одинаково бедными. Но и эта задача, как оказалось, имеет свою специфику, делающую ее непосильной даже тоталитарному государству – именно потому, что и среди марксистов нашлись люди, совершенно справедливо решившие, что бедность – это не для них. Классический пример здесь – великий марксист Троцкий, экспроприировавший в личное пользование несколько особняков в Москве и роскошную подмосковную аристократическую усадьбу – Архангельское; он же, наглядно демонстрируя нелепость коммунистического догмата и социальном равенстве, заявлял: "Я не гожусь на вторые роли".
И таких достаточно ярких уродов (с ортодоксально-марксистской точки зрения) было в семье марксистов столько, что они вскоре стали объектами зависти и подражания.
И совершенно естественным образом постепенно сформировался один из кажущихся парадоксов коммунистической идеологии: вместо предполагаемого сглаживания социальных коллизий следование идее всеобщего равенства фактически обостряет человеческие отношения, навязывает людям неверное (противоестественное) мироощущение и, реализуемое в социальных институтах, натравливает одни слои общества на другие, делает людей даже более антагонистами, чем это обусловлено природой.
Едва ли не единственно близкой к истинной была бы социальная теория, исходящая из природного неравенства людей (пока оно не устранено на биологическом уровне) и из невозможности (по причинам эмоционального и экономического порядка) полного социального равенства, не скрывающая, а разъясняющая (хотя бы по-христиански: каждому – свое) суть этого неравенства. И единственно честной и максимально справедливой была бы общественная практика, разумно учитывающая это природное неравенство и дающая (в меру развития производительных сил) каждому свое, как это делается ныне о развитых странах.
Как же строится программа реализации марксистской социальной утопии?

V.2.4. Ведущие и ведомые классы
Согласно г. Марксу, во-первых, во всех общественных формациях (и особенно в исторические моменты смены формаций) имеются передовой класс (ведущий, революционный) и реакционные (консервативные, пассивные, ведомые). Выделяя в капиталистической формации пролетариат, как новый ведущий класс, г. Маркс, по-видимому, предполагает, что в духовную сферу пролетариат внес нечто, ставшее основой для жизни всего человечества, либо результаты деятельности пролетариата более важны для человечества, чем результаты деятельности других классов. Возможно, имелось в виду и нечто другое, но мы уже знаем, какой опасностью для человеческого общества обернулось такое противопоставление, препарирование общественного организма, отсечение одних частей живого организма от других.
Если под пролетариатом понимать всех без исключения представителей ручного (городского) груда, то, быть может, еще до XVIII века такой труд (и, следовательно, этот общественный класс) был важнее любого другого. В самом деле, человечество могло бы еще как-то прогрессировать без развитого интеллектуального труда, но не могло бы – без труда ручного. К началу XIX века эти два вида труда стали, по меньшей мере равнозначны: пролетариат (вместе с крестьянством) одним простым ручным трудом уже не мог обеспечить даже существование (баз массового вымирания) быстро растущего – численно и потребительски – человечества. Труд научно-технической интеллигенции, совершенствующий орудия труда и организационную эффективность производства; труд гуманитарной интеллигенции, сохраняющий и поддерживающий духовную среду (этика, искусство, право), наконец, обслуживающий труд – все это стало в равной мере жизненно необходимым. В целом, вклад в цивилизацию представителей ручного труда и труда всех остальных людей стал одинаково весом и значим.

(Современное же постиндустриальное общество, все еще нуждаясь в ручном труде, практически элиминировало пролетариат как класс, во всяком случае, в тех отношениях, какие важны для марксизма-ленинизма – экономическом и политическом. Этот исторический факт ставит всю социальную теорию Маркса в один ряд с такими «теориями» в естествознании как, например, теории флогистона или эфира или, в лучшем случае, птолемеевская картина мира. Так что здесь нам можно было бы завершить наше рассмотрение, однако мы продолжим его, поскольку нашей целью является выявление оснований, по которым марксизм вошел в столь катастрофическое противостояние с реальностью).

Конечно, между представителями различных видов труда имеются различия (иногда неустранимые), но проходят они где-то по линии различия между творческим (интеллектуальным) и исполнительским (ручным) трудом, и оба эти вида труда уже во времена г. Маркса были немыслимы один без другого, хотя выполнялись различными социальными прослойками. Здесь очевидна полная аналогия с живым организмом: во все исторические эпохи каждый орган делает свое дело, без выполнения которого организм существовать не может.
Марксизм же настойчиво проводит линию разделения классов на ведущие-ведомые: он отделяет революционную массу (пролетариат) от консервативной, реакционной (буржуазия), причем и под революцией имеется в виду самый спорный ее вид, а именно – революция социальная (политическая, вооруженная – следовательно, жестокая, кровопролитная, часто переходящая в гражданскую войну и, нередко, непредсказуемая по результатам), которая, согласно г. Марксу, одна только и может обеспечить общественный прогресс. Ложность этого тезиса хорошо известна: многие передовые страны (Япония, Англия, Ю. Корея, Канада, Швейцария, Бразилия и ряд других) в своем развитии обошлись без марксовых пролетарских революций.
Прогресс общественного развития с полной несомненностью выражается только в виде научно-технического прогресса и (что верно лишь для передовых капиталистических стран) в виде неизменной тенденции к совершенствованию социальной сферы (сферы потребления). Другой несомненной стороной этого прогресса, к сожалению, является приближение цивилизации (быть может, неудержимое и неотвратимое) к военному или экологическому самоуничтожению.
Возникает вопрос: можно ли утверждать, что именно пролетариат (как ведущий класс со времен г. Маркса) определил обе эти стороны развития – научно-технический прогресс и смертельную угрозу самому существованию человечества? Или же это развитие чуждо пролетариату, и он заменил его торможением и застоем, то есть "развитием" в том направлении, от которого, словно от наркотического абстинентного синдрома пытаются ныне излечиться десятки стран? Или, наконец, и то, и другое происходит и всегда происходило вопреки воле пролетариата?
При любом ответе на эти вопросы невозможно усмотреть в развитии человечества за последние 150 лет ведущей роли пролетариата (как, впрочем, и другого какого-либо марксовского класса). Картина социального прогресса оказывается совсем не той, какой она представлена в писаниях классиков марксизма-ленинизма: ложным является утверждение и о том, что классы могут быть ведущими и ведомыми, ложно и противопоставление, отмежевание деятельности одних классов от других.

Но что-то же все-таки является инициирующим, активизирующим элементом в движении социальной материи?
Если искать разумное начало в человеческой истории, то не следует забывать, что носителем разума (как функции мозга), является человеческая личность и, следовательно, исторически разум также должен быть локализован во вполне определенных черепных коробках. Известно, что в головах пролетариев никогда не вырабатывались (и, как правило, даже не укладываются) идеи, обуславливающие исторический процесс. Столь же хорошо известно, что всегда были личности, (или группы личностей), лучше других понимавшие современные им тенденции общественной формы движения материи. Обладая теми или иными выдающимися качествами (волей, интеллектом, целеустремленностью, алчностью, гибкими взглядами на мораль и право), эти личности создают (или стимулируют) те или иные социальные градиенты, при диффузионном сглаживании которых решающим фактором обычно становятся представители ручного труда, которых умелыми пропагандистскими манипуляциями нетрудно сориентировать как на созидание, так и на разрушение.
Марксистская же классовая дискриминация социума есть не что иное, как попытка (к сожалению, имевшая столь трагический успех среди определенной части людей) создать представление, будто с какого-то момента в истории костно-мышечная масса организма становится прогрессивнее его внутренних органов (в том числе – мозга) и начинает определять поведение и судьбу всего организма.

V.2.5. Гегемония пролетариата
Естественным продолжением идеи о пролетариате как ведущем классе в эпоху капитализма является идея гегемонии пролетариата в коммунистическом преобразовании человеческого общества. Для обсуждения этой идеи следует напомнить, что исторический процесс определяется в марксизме, как одна из форм движения материи, причем утверждается, что социальная форма движения есть высшая форма, самая сложная из всех.
Не оспаривая истинности такого определения (считая его своеобразным доопределением понятия материи, на что, конечно, философ имеет формальное право), согласимся, что история действительно сложнейший процесс, опирающийся на некоторое (практически необозримое) множество идей – научных, экономических, политических, религиозных, этических, правовых и т.д.). Некоторые из этих идей просты, понятны, общедоступны, другие – глубоки, сложны, неуловимы; одни давно уже реально "работают", другие находятся в стадии постижения и осмысления; одни только зарождаются, другие уже свое отжили.
Выдвижение пролетариата на передовые позиции общественного развития, завершение вырабатывания им своей собственной классовой идеологии (тоже, конечно, передовой) естественно, для марксизма, ставит вопрос о завоевании им политической власти, для чего выдвигается тезис о необходимости (и даже неизбежности) пролетарской революции, диктатуры пролетариата в этой революции и гегемонии пролетариата во все последующем процессе построения новой общественной формации.
Для того, чтобы признать серьезность и правомочность этих претензий пролетариата (хотя следовало бы начать с правомочности поползновений г. Маркса на выражение намерений пролетариата; этот вопрос мы пока отложим как второстепенный и имеющий почти очевидный ответ), следует детально рассмотреть вопрос об основе этих претензий – идеологии пролетариата – ибо именно она, похоже, призвана (по г. Марксу) определять ближайшее будущее человечества.

(Не будем забывать, кстати, что все наши представления о пролетариате – его мироощущении, психологии, мыслях, целях…– мы получили не от самого пролетариата, а от г. Маркса и "других начальников коммунистической партии" и ее теоретиков. Источник же этот, как показано выше, не отличается достоверностью и объективностью (да и монополией на истину, несмотря на все свои претензии и амбиции, он не обладает, ), так что читателю и здесь будет понятно отличие приводимых ниже суждений автора о пролетариате от стандартно-марксовых.)

V.2.6. Идеология пролетариата
Групповая (классовая) идея (представление, чувство, склонность, намерение, концепция и т.д.), прежде чем стать таковой, должна, очевидно, возникнуть сначала у индивидуума или нескольких, иначе мы должны допустить, что и сама классовая принадлежность человека предопределена биологически (в момент его зачатия) или даже где-то на небесах, существование которых марксизмом отрицается. Происходит это, по- видимому, вследствие срабатывания того или иного множества инстинктов и, зародившись, идея как-то должна выразиться вовне и передаться другим членам этой группы. Чтобы окончательно утвердиться в качестве групповой, она либо должна совпасть с уже имеющейся такой же идеей у других членов этой группы (само это совпадение, конечно, в туманной форме, возможно в силу совпадения условий бытования группы), либо должна быть как-то внедрена – обучением, насилием, каким-то иным механизмом.
Ясно, что классовая идеология есть некое множество таких групповых идей. Каково же это множество, составляющее идеологию пролетариата (в марксовском понимании), как оно зарождается и распространяется?
Перечислим еще раз основные из этих, уже известных нам идей и понятий, лежащих в основе рассматриваемой идеологии:
- первичность материального и вторичность духовного (экономика – базис социума, все остальная надстройка);
- классовая структура социума;
- необходимость (и возможность) социального равенства;
- необходимость всемерного уничтожения частной собственности и установления вместо нее общественной;
- ведущее положение в обществе рабочего класса (пролетариата) и необходимость гегемонии пролетариата;
- необходимость завоевания политической власти путем пролетарской революции;
- неизбежность победы новой (социалистической) общественной формации.
Кажется несомненным и бесспорным, что для зарождения и формирования серьезной социологической идеи (а тем более – теории) автор ее должен быть достаточно развитой и образованной личностью: ведь нужно иметь способность заметить идею (или генерировать), отфильтровать ее от других, сформулировать, подвергнуть той или иной проверке и, наконец, выразить в какой-либо форме. Известно, что ни Будда, ни Христос, ни Мохаммед, ни Маркс-Энгельс-Ленин, ни Мао Цзе Дун или Адольф Гитлер, ни какой-либо другой автор известных (иногда печально известных) идей не были представителями ручного труда (пролетариями), так что любую идеологию, в том числе и пролетарскую (если она-таки существует), всегда создавала и выражала интеллигенция, то есть социальная прослойка профессиональных мыслителей – как бы она ни называлась в разные исторические эпохи.
Насколько же адекватно было это выражение? Для адекватности, очевидно, пророк должен был в точности отобразить исходную идею (идеологию) того, чьи интересы он выражает, либо, наоборот, пытаться, отправляясь от какого-либо (более или менее существенного) элемента исходной идеологии, навязывать свою версию этой идеологии делегировавшему его "классу".
Здесь кажется уместным еще раз остановиться на том, что служит основой так называемой идеологии пролетариата. Речь, следовательно, пойдет о социалистической идее, сутью и содержанием которой является извечное стремление слабого сравняться (во многих отношениях) с сильным. Поскольку слабому подняться до уровня сильного индивидуально недоступно, то апостолы реализации этого стремления предлагают различные пути ее воплощения.
Так, например, идеологи христианства, понимая, что это Бог создал одних сильными, а других слабыми, и человеку этого не изменить, утверждают: все должно следовать замыслу Божьему, но сильные должны быть милосердными к слабым.
Идеологи анархизма видят выражение различия между сильными и слабыми в том, что первые располагают властью, которой и пользуются в ущерб благосостоянию человечества. Следовательно, институт власти должен быть нравственно заклеймен и уничтожен.
Марксизм в этом процессе подразумевает следующую тактическую схему: поскольку слабых всегда больше, они должны, объединившись, подавить сильных, то есть, по сути, опустить их до уровня слабого индивидуально. Однако здесь возникает неизбежный социологический парадокс: для реализации этой идеи слабым нужно организоваться и консолидироваться, а во главе такой организации неизбежно становятся сильные. При этом они автоматически попадают в ложное положение, так как обязаны всю жизнь бороться, согласно исходной идее, против себя. Нелепость такой борьбы слишком очевидна даже для глупых и слабых, так что сильным, естественно, приходится строить нечто, являющееся извращением народного (примитивного) понимания социальной справедливости (в форме социального равенства).
Вследствие этого идеология резко усложняется и запутывается, так что объективно воспринимать ее не могут уже не только пролетарии, но и коммунистические богословы. В самом деле, трудно представить, чтобы у здравомыслящего "простого" человека (пролетария) возникли устойчивые идеи о том, что пролетариат есть ведущий класс, о захвате власти рабочими, об уничтожении частной собственности и замене ее общественной, не говоря уже об идее первичности материи и вторичности сознания.
Так что, имеются все основания утверждать, что подавляющее большинство этих идей имеют своим источником отнюдь не головы представителей ручного (исполнительского) труда и, в частности, не умы пролетариев. Более того, крайне сомнительно (как это иногда утверждается), чтобы идеи великих завоевателей и реформаторов Александра Македонского, Чингисхана, Яна Гуса, Лютера, Кромвеля, Наполеона, Гитлера и многих других были на самом деле сконцентрированными идеями тех или иных общественных классов, но разве что тех или иных агрессивных групп или слоев населения. И если в эпоху капитализма ведущим, все определяющим классом стал пролетариат (рабочий класс), то его следовало бы признать источником идей тех деятелей, которые были лидерами человечества в эту эпоху: Вашингтона, Линкольна, Мадзини, Гарибальди, М. Ганди, Ленина, Сталина, Гитлера, Мао Цзе Дуна и т.д.
А ведь кроме фундаментальных социальных идей, для формирования и функционирования любого общественного строя необходимо и бессчетное множество частных идей и представлений. Не следует забывать также (как это произошло в марксистской практике), что именно частные идеи являются основными двигателями социальных процессов в течение продолжительных исторических периодов между войнами и революциями, когда они (да и то – лишь частично и на короткое время) оттесняются вспышками идей более масштабных.
И кому же тогда следует вручить авторство идей, лежащих в основе современного научно-технического прогресса, современной культуры – физических и математических теорий, информатики, биотехнологий, экзистенциализма, психоанализа, герменевтики, теории гармонии и додекафонии? И неужели именно пролетариат породил такие неотъемлемые атрибуты и институты современной цивилизации как ядерное и химическое оружие, наркоманию, терроризм, вакханалию в сексуальной сфере человека, авангардное (а затем и пост-постмодернистское) искусство, коммерциализацию всех сфер общественного бытия?
Неужели все перечисленное и неисчислимо многое сверх этого списка вошло в социум из потребностей пролетариата или из недр его классового сознания? Не более ли правдоподобно, что все эти достижения цивилизации изобретены кем-то другим и даже вопреки тем (гипотетическим) сознанию и воле пролетариата, о которых маниакально твердят марксисты? Не очевидно ли, что пролетариат лишь принимает самое непосредственное (а иногда и решающее) участие в материализации всех этих идей – как изготовитель необходимого множества изделий, конструкций, сооружений, продуктов, приборов, структур (чем, кстати, еще раз подтверждается неразрывность деятельности всех слоев общества, всех классов).
Ясно, что любая социальная идеология может формироваться лишь изощренным интеллектом профессиональных мыслителей, а приписывание даже роли источника какой- либо научной идеологии пролетариату – это (отвлекаясь от целей такого приписывания, глядя с чисто философских позиций) есть утверждение примата группового инстинкта перед индивидуальным разумом. Ведь для одного только осознания (не говоря уже о генерации идей и их разработке) сложнейшей формы движения материи – социальной – требуется сложнейшая работа мысли, к которой пролетариат по естественным причинам (по определению) не готов, просто не способен (иначе это уже не пролетариат).
Таким образом, можно ли, вообще, говорить о классовом сознании пролетариата, если даже индивидуальное сознание рядового человека, занятого, преимущественно ручным трудом, развито намного слабее такого же шаткого индивидуального сознания рядового же человека творческого (интеллектуального) труда?
Последовательно-материалистически отвечая на этот вопрос, следовало бы детально описать механизм передачи индивидуально возникших идей от одного представителя класса к другому, из одной страны (части света) в другую и т.д. В этом отношении можно еще как-то говорить о классовой идеологии представителей творческого (интеллектуального) труда, куда входит, почти целиком, и буржуазия. Эта часть человечества с давних времен освоила такие средства интеллектуального обмена как письмописание и книгопечатание, издание научных журналов, газет, конгрессы, симпозиумы и т.д. То есть потребность в обмене идеями породила и средства обмена, позволявшие отшлифовывать во взаимном обмене и фиксировать идеи в том числе и социальные. Следовательно, в каком то смысле можно говорить лишь о наличии если не буржуазной, то (более широко) идеологии людей умственного творческого труда.
Пролетариат же и в годы становления марксизма (вторая половина XIX века) практически не имел ни своих собственных информационных средств для обмена идеями, ни даже осознаваемой потребности в них. Как в этих условиях формировались классовое сознание (даже европейского пролетариата, не говоря уже о мировом) и пролетарская идеология и как о них (их свойствах, характеристиках, оттенках, без которых немыслима, наверное, даже рабская идеология, если таковая существует) довелось узнать во всех подробностях г.г. Марксу и Энгельсу? Как видно, и здесь (подобно многим другим моментам марксизма) имеет место мифотворчество: в данном случае мы имеем миф о пролетарской идеологии, сочиненный этими господами, их предшественниками и последователями.

Но, может быть, здесь идет речь об идейной или духовной гегемонии пролетариата, осуществляемой через лучших его представителей?
Исторической науке хорошо известно, что Маркс, Энгельс, Лафарг, Бернштейн, Каутский, Плеханов, Ленин, Троцкий, Сталин, Грамши, Димитров, Пик, Гомулка, Новотный, Мао Цзе Дун, Хо Ши Мин, Ким Ир Сен, Пол Пот, Чаушеску, Кастро и подавляющее большинство других коммунистических лидеров никак не являются лучшими представителями пролетариата, поскольку сами они ни по своим биографиям, ни по способам продвижения на роль вождей мирового (или национального), строго говоря, к этому классу отнесены быть не могут. Да и никогда и нигде не существовало какой-либо демократической процедуры выдвижения пролетариатом и всеобщего признания им своих коммунистических вождей – всегда и везде это был процесс внутрикастовый, а не классовый, так что пролетариат тут если и участвовал, то лишь как послушный электорат.
Или, быть может, под гегемонией пролетариата следует понимать только исключительно политическую гегемонию, а не идейную? Но такое понимание было бы, во-первых, примитивным отрывом политики от всего остального – экономики, религии, науки, права, искусства и других компонент общественного бытия; во-вторых же, политические теории, концепции, доктрины не менее сложны (даже для понимания – не только для генерации), чем содержание любой другой стороны бытия и, следовательно, они тоже (во всей своей глубине) недоступны, а поэтому и неизвестны пролетариату. Самостоятельно пролетариат может осознать тишь простые социально-политические реальности и выдвигать соответствующие лозунги: "Хлеба и зрелищ!", "Земля – крестьянам!", "8-часовый рабочий день!" или поддерживать требования вроде: «Мир хижинам – война дворцам!», «Долой министров-капиталистов!» и так далее.
Таким образом, с какой стороны ни рассматривай концепцию идеологии пролетариата, видны черты еще одной социологической химеры г. Маркса и его единомышленников.

V.2.7. Механизм гегемонии пролетариата
Но допустим все же, что это – не химера; пусть действительно именно воля и классовое сознание пролетариата оказывают порождающее, регулирующее и контролирующее воздействие на социальную форму движения материи в эпоху пролетарских революций и перехода к новой общественной формации. Но тогда должен быть какой-то реальный механизм выражения этого воздействия. Однако в истории не известны случаи, когда был бы проведен всемирный референдум среди (хотя бы представителей) мирового пролетариата с целью выяснения его воли или миропонимания; известны лишь жалкие имитации в этом направлении: склочные Коммунистические Интернационалы да Международные Совещания братских коммунистических и рабочих партий, неизменно заканчивавшиеся трещинами и расколами.
И все же реальный механизм формирования и выражения того, что называется волей масс, существует. Он всегда представляет собой то или иное объединение людей, обладающих властью (политической, экономической, военной, идеологической, психологической, информационной) над основной человеческой массой. Очевидно, в число таких людей входят и авторы социальных теорий, разница между которыми лишь в том (правда, весьма существенном), к какой части человечества они апеллируют и какие цели преследуют.
Так, Христос, Толстой, Кропоткин, А. Швейцер, М. Ганди не различали «ни эллина, ни иудея»; эсеровских лидеров привлекала подавляющая многочисленность крестьянства; марксизм же избрал основным объектом своего воздействия пролетариат (рабочий класс).
И нужно сказать, что этот выбор был обусловлен отнюдь не тем, что пролетариат был передовым классам, наиболее адекватно выражающим тенденции общественного развития при капитализме: возможности пролетариата в этом смысле, как было показано выше (а во времена г. Маркса дело обстояло не лучше), всегда были весьма ограниченны.

V.3. Тактические уловки марксизма

Опора марксизма на пролетариат оказалась стратегически оправданной (в плане завоевания марксизмом, хоть и не надолго и не повсюду, политической власти) прежде всего потому, что, действительно, был период, когда в перспективе индустриального развития цивилизации намечалась некая тенденция к пролетаризации (орабочиванию, безимущественному состоянию) разных слоев трудящихся и превращение пролетариата в самую многочисленную и мощную социальную силу.
Но в этом предпочтении марксизмом пролетариата и выдвижении его на ведущую роль в историческом процессе были и тактические уловки; именно в них только и проявился с неоспоримостью исторического факта социологический и революционный гений г. Маркса.
Пролетариат в ХVII-ХVIII веках фактически был (да и поныне остается в тех странах, где он еще существует как класс) самым неразвитым, бесправным и экономически незащищенным общественным классом. Г. Маркс же утверждал, что пролетариат – самый развитый, образованный, дисциплинированный и организованный класс (среди «трудящихся» классов). Это, однако, верно было лишь в отношении газетной, поверхностной образованности толпы или стада, обязанного всю свою жизнь являться в определенное время и место для выполнения определенной работы. В условиях городской жизни и машинного труда на пролетариат, конечно, накладывала отпечаток вся городская культура – близость к сравнительно сложной технике, к разнообразным средствам информации, к искусству, литературе, архитектуре и так далее. Однако более широкая, но поверхностная образованность вовсе не означает более глубокого понимания общественных процессов, она отнюдь не дает гарантии от пропагандистского внушения тех или иных идей (Гитлер так же легко и быстро внедрил свою идеологию в сознание немецких рабочих, как Ленин и Сталин свою – в сознание русских).
Сравнительно с рабочим, крестьянин, конечно, меньше читал, меньше слышал, меньше видел, но он всем своим телом и сознанием близок (просто неотделим, пока он является крестьянином) к стержню жизни, ее истинному и вечному содержанию, не поддающемуся пропагандистскому искажению – к земле, урожаю, хлебу, ко всему экономическому (да и политическому) циклу жизни: производству, распределению, потреблению продуктов своей деятельности. Он сразу видит – без посредничества философа или пропагандиста – кто богат, кто беден, кто труженик, кто паразит, где правда, где обман. Его, быть может, легче запугать, так как он – собственник и ему есть что терять, но обмануть его невозможно (во всякое случае, неизмеримо труднее, чем даже интеллигента, защищенного броней знаний, и уж тем более – пролетария, оболваненного поверхностным образованием, о6рывочным знанием и пропагандой). Именно поэтому российский крестьянин первым перестал добросовестно работать на лживую и грабительскую государственную власть при социализме.
И вот марксизм, используя эту оболваненность пролетариата, сделал ставку на проведение социальной революции именно его руками, для чего и сформулировал, по сути дела, грубо льстивые идеи о нем как о передовом классе, о гегемонии пролетариата, выдвинул лозунг о диктатуре пролетариата. И, наконец, вершина тактической изворотливости марксизма: именно пролетариат понадобился ему по той еще причине, что все основные институты и рычаги политической власти сосредоточены в городах, что и делает городской рабочий класс идеальной силой для совершения политической революции, захвата и удержания власти.
Во всем этом – в дополнение к мифотворчеству марксизма – проявился и его исторический авантюризм: марксизм (в теории) вручает руководство историческим процессом социальной силе, совершенно не способной играть эту роль. У г. Маркса это был авантюризм теоретический (до революции у него дело не дошло), г. Ленин же (как правоверный, в фундаментальных понятиях, марксист) предпринял авантюру на практике: вверг в социалистический эксперимент страну, едва ли не наименее из всех цивилизованных стран пригодную для такого эксперимента (в ортодоксальном его исполнении).
Темным политическим силам с г. Лениным во главе удалось, следуя Марксу, натравить одну часть нации на другую и захватить политическую власть в значительной мере именно за счет лести пролетариату и игре на его неразвитости и физической близости к рычагам государственной власти – вопреки практически единодушному неприятию марксовского социализма деятелями русской культуры (начиная от Герцена и кончая Бердяевым, авторами «Смены вех», социологом Сорокиным и многими другими – если говорить об известных именах) да и крестьянством, обманутым щедрыми обещаниями и лживыми лозунгами большевиков о земле.
Едва ли можно найти в русской культуре значительного (крупного, общепризнанного) философа, писатели, художника, композитора, политика, который признавал бы марксовский социализм как возможную основу для социального развития России. Какие бы усилия ни предпринимало наше официозное обществоведение, ему не удается построить марксистскую когорту из Белинского, Чернышевского, Добролюбова, Писарева, Тимирязева, Блока, Брюсова, Горького и некоторых других деятелей культуры: как правило, даже своей значительностью и популярностью эти фигуры обязаны именно тому, что они с какого-то бока могли быть представлены как социалисты.
Ныне постепенно становится общеизвестным, что для Достоевского социализм был бесовством, для Толстого – трагической заменой одного насилия другим, еще более чудовищным. Известный поэт и публицист А. Григорьев писал: "Нет ничего противнее натуре русского мужика (то есть большей части русского народа - И.Ч.), чем фурьеризм" (не потому ли одним из первых, кто с оружием в руках выступил против реального марксизма в России, был именно русский мужик?). Шаляпин и Бунин презирали и ненавидели социализм и большевиков; Павлов и Вернадский ужасались его бесчеловечностью и проклинали, те же чувства питали к нему Пришвин, Платонов, Булгаков.
Но тысячи великих, без преувеличения, умов и душ остались в России, чтобы жить и работать для своего Отечества и народа; это стоило им, в лучшем случае, позора изгнания, а в худшем – пожизненного преследования или умерщвления. И только плебейское стремление М. Горького занять вакансию патриарха русской культуры, не принеся ему ни славы, ни счастья, толкнуло на сотрудничество со сталинским режимом и привело в стан предателей европейского гуманизма (Б.Шоу, Р.Роллан, Л.Арагон, А. Барбюс, супруги Кюри, Л.Фейхтвангер, А. Эйнштейн, П. Пикассо, Т. Драйзер, Э. Хемингуэй, Д. Бернал и другие), имевших возможность осудить этот режим, но не только не осудивших, но даже – некоторые из них – еще и прославлявших его.
А позже наступила беспросветная ночь, в кромешной тьме которой да сих пор невозможно рассмотреть бытия высокой духовности; хранители ее обнаружены, в основном, лишь за пределами досягаемости советской власти. И невозможно поверить, что победа над фашизмом – это и есть высшая духовность народа: ведь политический строй в стране-победительнице был не менее жесток и преступен по отношению к собственному народу, чем нацистский по отношению к своим врагам. А разница между ними лишь в том, что один был (с ницшеанской прямотой и определенностью) шовинистическим и завоевательским, а другой (с марксистской изворотливостью и лживостью) – ловко замаскирован под надежду передового человечества.
Но вот сработали замечательные достижения марксовой тактической мысли, завоевана политическая власть. Казалось бы, созданы все условия для реализации идей гегемонии пролетариата и построения общества истинного социального равенства и справедливости. Однако у природы вещей, по-видимому, имеются свои законы, которым она и следует, равнодушная к «законам», сформулированным человеком (пусть даже и интеллектуально изощренным и красноречивым). И как только несколько рассеялся революционный угар, сразу обнаружились и эфемерность стратегии (учения) марксизма и провальность тактики его реализации. Даже безграничная политическая власть оказалась бессильной перед естественным ходом исторического процесса, недоступного пока что (в полной мере) ничьему пониманию (на чем и паразитируют претендующие на глобальность политические учения вроде марксовского).
О таком бесславном исходе порочной затеи с гегемонией пролетариата догадывались и говорили многие (не только Бакунин). Порочность ее, очевидно, не только в том, что общественной силе, издревле призванной участвовать в историческом процессе только своим ручным трудом (в частности, ратным) приписывается функция (хотя бы и временная – до уничтожения классового антагонизма), совершенно непосильная, просто непостижимая для этой силы. Любому здравомыслящему человеку всегда было ясно, что ни кухарка, ни ее дети, окончившие на скорую руку учрежденный университет (помпезно наименованный – «университет красной профессуры») не смогут управлять даже имеющимся в наличии государством, а ведь речь тогда уже шла о чем-то планетарном – о построении принципиально новой общественной формации во всем мире.
И остается только одна очевидность: и для основоположников марксизма, и для его воплотителей вся их социология была лишь профессионально сработанным идеологическим камуфляжем в борьбе за политическую власть.


ПРИМЕЧАНИЯ.
[1]. Этот трактат был закончен в 1990 году, когда мировая социалистическая система еще только шаталась. Тон и стилистика текста несут на себе отпечаток эмоционального состояния автора, десятилетиями жившего в состоянии перманентной оскорбленности политическим режимом в стране. Но уже при написании этого текста у автора много раз возникал вопрос о заразности и устойчивости социалистической идеи. Среди инфицированных ею были всегда (а также есть сейчас и, несомненно, будут и в дальнейшем) люди умные, образованные, состоятельные, достойные. Размышления об этом в последующие годы многое прояснили автору; в частности, оказалось, что социализм и неизбежен, и даже необходим. Об этом его статья «О современном понимании цивилизационной сущности социализма», текст которой имеется на этой же странице сайта.

[2]. Здесь нигде не упоминается имя Сталина в числе основоположников "научного социализма" по причине одиозности «научных» трудов этой малообразованной, скудоумной, косноязычной личности. «Экономические проблемы социализма в СССР», «Вопросы марксизма-ленинизма», «Марксизм и вопросы языкознания», редакторство «Краткого курса истории ВКП (б)» − все это почти откровенные пародии на научную работу. Отметим, однако, что А. А. Зиновьев, изучавший профессионально труды Маркса, Энгельса, Ленина и Сталина, обнаружил, что в статьях Сталина марксизм-ленинизм представлен в его аутентичном виде. Здесь, однако, необходимо оговориться, что в одном высказывании Зиновьева марксизм оценивается как многословное пустословие, а в другом Зиновьев утверждает, что Сталин в своих работах сделал из марксизма «живую мышь».
Впрочем, амбивалентность вообще очень характерна для текстов и отдельных высказываний этого замечательного ученого и писателя.

[3]. Когда дописывался этот текст (1990 г.), страна жила еще при социализме.

 

 

 

6. Россия-Запад (очень краткий курс)

Проблема "Россия-Запад" в тех или иных подходах и формах, под разными названиями, исследуется уже не одну сотню лет во многих странах. В частности, в России именно эта проблема породила два основных направления не слишком богатой русской общественной мысли – славянофильство и западничество. Известны и классические труды по этой проблеме; два из них, принадлежащие корифеям той самой мысли Ф. И. Тютчеву и Н. Я. Данилевскому, так и назывались "Россия и Запад", "Россия и Европа".

Не порываясь встать в один ряд с корифеями, но терзаемый, как и другие представители упомянутой выше мысли, остротой этой проблемы, автор предлагает свой беглый взгляд на нее, исходя из своего личного опыта соприкосновения (умом, душой, иногда - и телом) с этой проблемой в течение почти восьми десятков лет (ХХ - начало XXI века н.э.).

 

Запад мы хулим, поносим его тлетворное влияние на нас, а было время – так у нас и в тюрьму сажали за низкопоклонство перед Западом – по специальной статье УК РСФСР, кажется, 58-й. А ведь нехорошо это, исторически необоснованно и, если честно – весьма нерентабельно экономически.

 Те народы, коих неизвестно когда и почему пошла есть мода называть русские (подразделяя на их на великия, малыя и белыя), вообще-то (судя по летописи), пришли в писаный исторический процесс с восточных окраин Запада. В основном – из  Подунавья; при этом одни сели на Днепре, иные – на Ильмень-озере и Волхов-реке, в общем, расселись по всей довольно большой округе. В котле двух Римских империй эти народцы-славяне неплохо проварились, так что в короткие исторические сроки создали два приличных, вполне себе европейских государства – Новгородское и Киевское.

Скорее всего, там, на Западе, они были инородцами, а когда сюда понаехали, тутошних автохтонов сразу ассимилировали, от них и следов теперь не видно. Летопись же об этом помалкивает, а ученые-историки всякое разное бают-гуторят.

Одни – что, мол, мы когда-то сами ушли отсюда на Запад, а потом, вот, вернулись на историческую родину. Ждали ли их, как встретили тогдашние титульные нации – нам летописцы про это не говорят. Может, и сами не знают?

Другие – что аборигены здешние пригласили нас как носителей передовых западных производственных технологий и тамошнего менеджмента, то есть только для ускорения своего прогресса.

Третьи – совсем уж что-то несусветно-непатриотическое. Будто бы аборигены здешние долго жили в смуте, и не стало у них наряда, вот и призвали они володеть и править ими родных по крови-генетике бывших местных жителей. Это, мол, по их примеру и мы потом, от своих смут, призвали варягов-норманнов. Это что ж, значит, получается – история действительно повторяется как фарс?[1]

Однако вернемся к летописи: какой-никакой, а документ, бумага серьезная.

По той бумаге, с годами у нас дела совсем не заладились, пришлось нам пригласить для разруливания положения энергичных ребят опять же с Запада (хотя и весьма северного) – норманнов-варягов. Версия эта хотя и довольно сомнительная, но лучшей так и не имеем и всё считаем, что больше трёх веков правила у нас династия якобы Рюриковичей. Однако весьма показательно, что даже древний летописец (или кто там все это сочинил) ничего лучше и придумать не мог, как помощь с Запада.

Потом пришла нам пора определяться, как всем цивилизованным народам, с единобожием, (там, на Западе, почти везде и почти все уже к тому времени определились). Ну и, конечно поразмыслив основательно, взяли мы религию не иудейскую, не арапскую, а Византийскую, западную.

Это не мешало нам по разным поводам, в основном – приобретательским, заглядывать на Запад незваными гостями. Да и они нам скучать не давали: нередко приходили на Русь гости даже орденоносные – из орденов тевтонских, ливонских, может и мальтийских – под кольчугой и доспехами сразу и не увидишь.

Но потребность и необходимость в дружбе и сотрудничестве от того не убывала, а иногда и любовь говорила свое веское слово в виде не только простонародных, но и династических браков.

Так, Ярослав Мудрый женился на шведской принцессе Индигерде, три его дочери имели мужьями королей – французского, венгерского и норвежского. У внучки Ярослава Евпраксии муж – германский император Генрих IV. Недурные родственнички, небедные, а нами не гнушались.

Тенденция эта, однако,  к тому нас, со временем, привела, что, мы теперь говорим «Романовы», а  подразумеваем «Гольштейн-Готторпские, Ангальт-Цербские, Гессен-Дармштадтские» и кое-какие ещё. Это всё от Пётра Великого пошло: будучи и сам не столько романовских, сколько ромальских кровей[2], он ввёл на Руси, вослед князьям Ярославу и Ивану III, моду на императриц с Запада: взял себе в жёны скандально известную девицу Марту из малоизвестной немецкой семьи.

Иван же III, ещё не император, но уже Великий князь Московский, женился в своё время на проживавшей тогда в Риме византийской принцессе Софье. После этого и повалили в Россию первые толпы цивилизованных европейцев, больше всего – из краев италийских: фрязинов да бывших византийцев – дипломатов, переводчиков, музыкантов, художников,  архитекторов, ремесленников, миссионеров. Где-то в те времена Аристотель Фьораванти с коллегами фрязинами, при посильном соучастии наших умельцев, построил московский Кремль, которым мы и поныне любуемся и гордимся перед  иностранцами.

Петр I Великий недолго чесал в затылке –  куда ему рубить окно – в Европу (на Запад) или в Азию (на Восток): к тому времени уже и кой-какие бояре наши понимали, что цивилизация и прогресс так и прут с Запада. Пожив табором в Голландии, покочевав по Европе почти полтора года, Петр, с его вольнолюбивой генетикой, прорубая окно, заодно повалил и все заборы, сделался заядлым западником и положил начало нашей бесконечной царской охоте за европейскими достижениями.  Начинал он с заимствования отдельных наук и ремёсел (а попутно – париков, ассамблей, ботфортов, камзолов, трубок и прочей западной галантереи), да так и в систему у нас вошло то более, то менее удачное копирование методов организации производства, а также технологий изготовления ракет, самолетов, атомных бомб, микросхем, автомобилей, парламентов, законов, шоссе, бань, ресторанов, казино, отелей, мафий и ряда других услуг, изделий и институтов. Кой-какие преемники-преемницы Петра были западниками, можно было бы сказать –  до неприличия, кабы не кровь немецкая в их жилах. При них, бывало, с Запада даже «брали побродяг» всяких, безродных космополитов, выдававших себя за ученых, менеджеров, военспецов, медиков, профессоров. Ну, конечно, и туда много наших ездило – посмотреть на соседский мир, поучиться. Михайло Ломоносов по рождению и духу своему – совсем русский, а вот по уму, да образованию, да к труду прилежанию, пожив в Европе, совсем немцем сделался, отчего и полюбила его да и замуж за него поехала в Россию немка из приличной семьи.

Потом наша царица Екатерина II (тоже немка из очень хорошей семьи), через культуру дворянства нашего, такой Запад у нас на святой Руси развела!.. При ней иностранные ученые, музыканты, инженеры, гувернеры, архитекторы, свободные предприниматели и просто бродяги-путешественники (вроде Казановы) заполонили всю Россию, так что даже язык французский сделался у нас вторым (а для дворянского сословия – скорее первым).  При этой царице немецкой в России и вызревал наш «золотой» 19-й век, когда во весь голос запели птенцы, вылетевшие из её заботами свитого культурного гнезда.

Однако воспитательницей своих собственных детей царь-матушка Екатерина II была никудышной, таким же и царем оказался сынок её Павел: и внутри империи кавардак устроил, и с Западом склочничал по мелочам. А вот его наследник, Александр, вроде в бабку пошел – либералом западного толка прослыл, космополитом, Конституцию собирался даровать народу.

Но  больше всего он любил играть в войну на европейских полях, да и на окраинах империи – где только не воевал, разве что в Китае да в Японии. Однако  был тогда в Европе ещё один профессиональный любитель таких игр, ну, и, как водится в таких случаях, они то вместе дружили против каких-либо третьих сил, то грызлись между собой в разных союзах с третьими. Одно время даже собирались породниться, да наш Александр, по гордости своей великодержавной, отказал жениху Бонапарту в его морганатических домогательствах руки и сердца его сестры[3].

В общем, шашни эти наши с франко-итальянским авантюристом, корсиканским чудовищем, закончились для нас 1-й Отечественной войной. Наполеон, при этом,  почему-то на  Москву пошёл, хотя милая его проживала в Петербурге. В Москве он сильно перегрелся, а возвращаясь в Париж ещё сильнее переохладился, так что долго потом на тёплых островах лечился, отчего, говорят, и умер. А наш Александр осуществил свою мечту (как кому-то когда-то и обещал) – прислать миллион наших зрителей в серых шинелях освистывать спектакли на Елисейских полях.

Миллиона там, может, и не было, но многие из тех зрителей, поскитавшись вместе с императором по европам, насмотрелись на тамошнюю жизнь и оскорбились: «Почему это у них там всё организованно, производительно, цивилизованно и культурно, а у нас – разгул средневековья?!»  Да и в самом же деле, военную победу мы одержали, а общественное наше развитие так и продолжало топтаться около трона самодержавца нашего, и народ-победитель по-прежнему в рабстве у крепостников. Обидно им стало – и за державу, и за народ наш многострадальный.

И – «к мечам рванулись» их руки, – на Запад, к Конституции, к цивилизации. В ответ на этот коллективный горячечный порыв пятерых сразу охладили через повешение, сотню-другую отправили на постепенное охлаждение в сибирских рудниках, а некоторых – под прохладные пули кавказских свободолюбивых народов.

Для всех же остальных подданных Николай I приступил к систематическому сооружению той стены, о качестве которой Ленин несколько позже отозвался с присущим молодости задором: «Стена, да гнилая, ткни и развалится».  Стена, однако, весьма крепка была: долго расшатывали её террором (наивным, по теперешним понятиям, – против отдельных личностей), потом двумя революциями разваливали и только третьей – обрушили. И тут же за постройку новой взялись – весомой, грубой, зримой.

С опорой на эту николаевскую стену, при одновременном участии в ее возведении, сформировалась у нас могучая куча славянофилов: Хомяков, Киреевский,  Аксаковы, Самарин и ряда других.  Они очень искренне желали России какого-то движения, развития, процветания, пытались указать достойные её (по их понятиям) пути развития, да так  ничего конструктивного-путного на ум им и не пришло, всё получалось какое-то лапотно-зипунное, главное – чтобы не западное.

Это ещё повезло им: живи они на четверть века позже, попали бы в марксистскую кабалу – по слабости своей философской. Впрочем, славными стали бы марксистами, ведь очень талантливые люди они были. Но «Манифест коммунистической партии», «Капитал» и другие увлекательные труды ещё и на Западе не были в ходу. Там они, впрочем, так никогда и не пошли по-настоящему в ход: лишь тамошняя интеллигенция души в них не чаяла (может оттого, что живой души в них и не было), политики же нос от них дружно воротили в сторону традиционной  демократии. А настоящий массовый потребитель этого западного изделия сформировался сначала в России (по извечной причине отсутствия у нас собственной качественной и надёжной продукции, включая и философскую), а оттуда и пошла мода на него по всему миру.

С нашими западниками – Грановский, Белинский, Огарёв, Анненков, Кавелин и разбуженный декабристами Герцен – дискуссия у славянофилов шла более или менее на равных: обе стороны не имели приличной социальной модели. Чаадаев, например, весьма легкомысленно предлагал даже всей Россией в католичество податься – для ускорения национального прогресса. Лишь Герцен знал твёрдо: сначала – долой самодержавие, а потом – вперёд к победе социализма!

Да не тот социализм он увидел спросонья.

И вот – следующая плеяда русских философов: кто не анархист или православный космист, тот, как правило, – марксист: кто легальный, кто нелегальный, а кто – просто так, в глубине души. То есть,  в основном, все – западники, но эти уже на марксо-энгельсовых дрожжах подошли. И опять – отсутствие своей зрелой и убедительной социальной модели, святая вера в «свой» путь (теперь уже указанный с Запада), нежелание принять и развивать классические западные концепции цивилизации. Ну и ухватились за то, что, будучи «Made in West», выглядело как общечеловеческое. Вот такая была у них философская подслеповатость.  Через некоторое время почти все они как будто прозрели, да было уже поздно: Ленин вытолкал их взашей на нелюбимый ими Запад. А кое-кого из тех, кого миновала эта ленинская репрессия (спасительная, как выяснилось), позже отловило сталинское ОГПУ/НКВД и  передушило поодиночке в ГУЛАГ’е.

После Великой Октябрьской революции  Россия оказалась в идейной раскорячке: основополагающее учение и отцы-основатели (в том числе и вождь мирового пролетариата Ленин[4]) – с Запада, а реальная государственная идеология (читай: религия) – антизападническая. И, не найдя иного выхода из этой раскорячки, впервые в своей истории пошли мы по пути полной изоляции  от Европы. 

Николай I стену своей самодержавной государственности задумал и сооружал  как отклик на путч декабристов. Ему, немцу, европейцу и по генетике, и по воспитанию, наверное  и в голову не приходило (хоть он и был очень реакционный самодержавец) построить совершенно глухую стену, обрубающую все живые связи России с Западом. Для него это было лишь неким виртуальным идеологическим ограждением его подданных от тлетворного влияния западных конституционно-демократических воззрений и институтов. И функционировала оно, в основном, на административном уровне, подпираемое изнутри известной идеологической треногой  православие-самодержавие-народность.  

 В XX веке впервые в нашем отечестве воцаряется чистокровный азиат (из не очень хорошей грузинской семьи). Имея генетику обитателя горного аула, подхватил он, по скудости образования, горячие лозунги Маркса-Троцкого (Ленин, похоже, поумнее и погибче был) и 30 лет единолично хозяйничал по своим простым чертежам и моделям. Для чего, перво-наперво, со всей государственной серьёзностью отгородился от Запада – политически, экономически, духовно-идеологически, в специальных законах всё закрепил. Будучи большим театралом, для удовольствия публики ограду ту он декорировал с нашей стороны роскошным  занавесом в виде своей Конституции СССР. Все связи с иностранными государствами и их гражданами перешли полностью в ведение специальных органов и служб, общение с иноземцами даже внутри своей страны стало считаться преступной деятельностью. Запад был окончательно признан для граждан СССР духовно-идеологической отравой и чумой; с ним можно было лишь по специальным каналам торговать, брать займы, закупать и продавать вооружения, а против него велась мощная и непрерывная дискредитационная и подрывная деятельность. 

Некоторое время с той стороны смотрели на возведённую ограду, расписанную похоронными для Западной цивилизации лозунгами, с недоумением, удивлением и опаской. Постепенно – по механизму равенства действия и противодействия – Россия, и до того бывшая пугалом для Европы, стала восприниматься там уже как мировой жупел.

Взаимодействие с Западом обрело новое качество, принципиально отличное от всех прежних его модификаций, когда всё сводилось лишь к тому, чтобы оттяпать чего-нибудь себе, пока не оттяпали у тебя. Новое качество  обернулось вскоре катастрофами невиданных прежде масштабов – сначала военной, а затем и геополитической[5].

Совместная борьба с нацизмом породила было на Западе надежду на возвращение России хотя бы к традиционным европейским одеждам. Однако довольно скоро стало ясно, что изоляционизм у нас всерьёз и надолго – вроде как очередной собственный путь России. И, наконец, когда СССР взял совсем уж агрессивный курс – на насильственное формирование целого мирового сообщества, враждебного европейской цивилизации, факт наличия разделительной стены был не только признан на государственном уровне, но и было торжественно заявлено (недавним боевым товарищем Черчиллем) о необходимости укрепления стены с западной стороны.

Так окончательно сформировался железный занавес, на три четверти века определивший глухую изоляцию Россию от Запада. Вскоре, когда, по  инициативе СССР, восточные немцы возвели дополнительный железобетонный занавес между своим Востоком и своим Западом, Советский Союз был повышен в звании, получив сан «империи зла». В этом не слишком почётном звании он пребывал вплоть до распада под действием собственной тяжести; клеймо это многие (особенно бывшие друзья по соцлагерю) видят и ныне и указывают на него при всяких удобных для них случаях.

После революции 17-го года вся наука, передовые технологии, специалисты, оборудование, валюта – всё этот оказалось где-то там, в кармане у классового врага, а нам без всего этого – просто беда: экономика подпирает идеологию. Сначала, на остатках былых межгосударственных связей, всё покупали (платя остатками роскоши прежней державы) – оборудование, специалистов, машины, целые заводы, даже (как при царях) посылали туда людей учиться. Когда там поняли, что вскармливают свою погибель, стали постепенно отказывать в таких услугах.

Однако нашёлся на Западе истинно арийский энтузиаст сотрудничества (военного, конечно) с нами, и пошло тут нечто, мистически напоминающее и своим ходом, и своим результатом происходившее около века назад. Все стали бешено вооружаться и дипломатически маневрировать, то натравливая  друг на друга, то стараясь подружиться с одними против других. В этой суматохе получилось так, что в первое время после начала II Мировой войны наше отечество воевало на стороне своего заклятого друга – гитлеровской Германии против треклятого врага, вскоре ставшего кровным другом, черчиллевской Англии (и против Франции, само собой). Но потом дружественный нам бесноватый фюрер-ефрейтор вероломно[6] напал на нашего уравновешенного и дружелюбного вождя-рядового, и началась война как бы персональная, даже название отдельное получившая – Великая Отечественная.  Вот тут-то и пришлось нашему вождю, стремительно дослужившемуся до маршала, жарко задружить с той частью Запада, которая всегда была ему хуже части, представляемой теперь австрийско-немецким авантюристом А. Гитлером. Дружба приносила неплохие плоды: они нам – провиант, технологическое оборудование, стратегические материалы, машины, боеприпасы, разведданные, а мы им – крупные победы над их, западным, отщепенцем.

Наконец – полная Победа!

И опять: воевать мы умеем не хуже других, а жить прилично – так тут мы всё в учениках ходим, даже в подмастерья никак не выбьемся. А и как выбьешься, если на учёбе не только не настаивают, а, напротив, в узде держат и вожжи натягивают потуже. Вот выпить за народ-победитель – это пожалуйста, это политкорректно, эффектно, это даже как-то мудро. Только и радости было победителю (в основном, офицерскому сословию), что, как обычно в войнах, дано было кой-какое время на разграбление побежденного.

Теперь, в 20-м веке, при грузинском царе, у нас уже и оскорбляться стало некому: всех отучил отец народов от таких вредных привычек, поэтому при нём всё обошлось без декабристов[7]. Тем более, что сразу после войны, в порядке профилактики, было запущено несколько небольших таких волн репрессий с отстрелом генералов и недостаточно эффективных менеджеров.

Репарации, контрибуции, массовый вывоз с Запада трофейного оборудования, специалистов и рабочих, технологий, особенно – в радиоэлектронике, ракетной  и атомной физике-технике… Даже одного нобелевского лауреата-атомщика вывезли. Отсюда пошёл наш быстрый прогресс в ракетном деле и довольно быстрая сборка копий двух американских хищёнок – атомной бомбы и стратегического бомбардировщика. Однако технологические похищения, отлично налаженные  при Сталине, после него разладились (железный занавес оказался и для нас известным неудобством), и пришлось нам перейти к политике «секретного» копирования западных технических разработок. Но на этом далеко не продвинулись: наши самые крутые изделия – межконтинентальный лайнер ТУ-144 и космический челнок  «Буран», по  внешности – ну прямо клоны их «Конкорда» и «Шаттла» – так и не пошли в производство.

С проектами громоздких изделий в нашем крупногабаритном отечестве, населенном людьми с такой широкой натурой, как-то ещё более или менее получалось (разве что, то царь-пушка не стреляла, то самолет Можайского не взлетал, то 8-моторный «Максим Горький» самодискредитировался). А вот с крупномасштабным проектом микроскопических изделий получился конфуз, широкий  по размаху и глубокий по содержанию.

 В конце 50-х из Америки в СССР перебежали двое учёных, то ли электронщики, то ли атомщики – точно мало кто знал. Но решено было их использовать как лидеров-менеджеров в суперновом направлении – микроэлектроника. Сказано-сделано, и дело сразу закрутилось, перепрофилировали несколько НИИ в разных городах, построили целый город Зеленоград с десятком НИИ и заводов – как Центр микроэлектроники. Бились, бились больше 20 лет, но гора упорно рожала только крупноватых мышей, малоподвижных, с низким процентом выхода годных изделий и разорительной себестоимостью.  

В связи с этим неуклюжим проектом японские специалисты тогда диагностировали: «Электроника в Советском Союзе отстала навсегда». Вскоре и проект национального суперкомпьютера тихо скончался – как попытка с негодными средствами: тут необходимы были мыши помельче, попроворнее, менее прожорливые, но более живучие. Тогда, естественно, возникло свежее мнение: это ЦРУ подослало своих агентов, чтобы навести нас на ложный след. Однако, идя по этому следу, несколько наших ученых (они же, как правило, – директора НИИ) стали членами Академии Наук СССР.  Ныне те из них, кто еще жив, так и идут по этому следу – уже в рядах Академии наук РФ.

 Потом с громоподобной гласностью грянула очередная наша перестройка[8] предыдущей перестройки.

Запад нам тогда очень помог: завалил  прилавки едой, хорошей и разной выпивкой, промтоварами, лекарствами медицинскими и финансовыми, но, главное, наши министерства – советами и моделями. Они, конечно, для  наших условий иногда и вовсе не годились, зато на этой ломке дров волей-неволей пришлось разобраться – что и как нужно делать по-современному, а не по советско-марксистскому.

Тогда же стало понятно и кое-что фундаментальное: самоизоляция России была большой цивилизационной ошибкой. Она состояла в том, что, как раз когда (в результате 1-й Мировой войны) прогресс становился уже глобальным, 1/6 часть суши надумала построить свой собственный прогресс по оригинальной рецептуре – не столько экономического, сколько идеологического содержания. Но поскольку рецептура была воинственно ориентирована против прогресса традиционного, новый  наш прогресс был обречён на исключительно милитаристские формы.

Запад принял этот вызов и создал свою военную машину, покруче российской вместе со всеми нашими социалистическими солагерниками. Обе машины долго молча бодались, пока рога у одной их них не проржавели, покривились и стали обламываться. И эта несуразная и неуклюжая, не в меру заносчивая машина принадлежала нашему отечеству, на неё уповавшему в своём мессианстве. Крах нашего мессианства, выход на первые роли в драме истории новых великих держав, относительное ослабление старых – всё это показало к концу ХХ века, что прогресс – дело глобальное: и сооружать его, и спасаться от него можно только по-общечеловечески, всем человеческим стадом. И прогрессу этому, Западом вскормленному, Россия очень нужна теперь и как бездонная бочка природных ресурсов, и как гигантский рынок, а нашим делом теперь стало – по-разумному использовать эту  нужность.

Взялись мы было, по окончании холодной войны, за конверсию промышленности, так  оказалось, что наши хорошие, приличные, а пуще всего – самые передовые  технологии (включая и наше лучшее в мире образование) – абсолютно непригодны для массового дешёвого производства. Так что для модернизации своего производства не оказалось у нас почти никаких ресурсов, кроме сырьевых. Пойти бы нам сразу по китайскому пути – так нет: у элиты нашей взыграла великодержавная фанаберия, отвёрточные технологии она посчитала порочным путём для нас, таких продвинутых. И остались мы на своих нефтегазовых бобах, а рынки производственные захватили Китай с Индией-Индонезией и другими тиграми. Мы же даже для своего внутреннего рынка берем всё западное, в тех шустрых странах изготовленное – так оно получается рентабельнее.

Те, у кого хорошие мозги, всё это быстро поняли и умчались на Запад. Те же, кто тоже небезмозглые, но – понахальнее и пооборотистее, остались тут: прихватизировать, перепродавать, делать деньги из дыма отечества.

И, наконец, лишь новое поколение наших глав государства, как будто забывши о нашем собственном исторически-фанаберическом пути, заговорили, что пора уже и нам шагать по бурному морю исторического процесса как все – по камешкам цивилизованного прогресса – и прямиком в европейскую семью. Там подхватили эту свежую мысль, включили в Совет Европы, Большую Семерку переделали в Восьмерку, дали представительство в НАТО.  Из того, что президент Путин говаривал ещё в 2000 году, видно, что он имеет в виду сближение с Западом во всех важнейших сферах – экономико-технологической, культурной, правоприменительной, даже военной.

Воз этого процесса на международной арене хоть со скрипом, да идёт (может потому ещё, что тянем его мы не в одиночку, а вместе с западным тяглом). А вот внутри всё не можем избавиться от мˆорока социалистического наследия. Вот взялись, наконец, за диверсификацию, собираемся нанотехнологиями ударить по технологическому бездорожью, да что-то воз этот движется лишь нанометрами: запрягаем, да запрягаем, а быстрая езда всё никак не получается. 

Как-то, где-то, вполголоса говорят иногда кремлевские чиновники, о массовых закупках иностранных учёных, инженеров, профессоров с сопутствующим лабораторно-производственно-учебным оборудованием – для работы здесь и передачи знаний, да сами этих разговоров пугаются и сводят всё к идее возвращения утекших национальных мозгов. Да только пустые это хлопоты: иностранный специалист в Россию поедет – ну хотя бы за деньгами, а бывший молодой русский… Он уже и не очень молодой и хорошо учёный: знает, как у нас к национальным кадрам относятся. Да, к тому же: если снова стеной начнём отгораживаться, то приезжие по домам разбегутся, а ему – возвращенцу – одна дорога – по новым гулаговским шарашкам. 

Так что, похоже, долго нам ещё предстоит светить  единственной своей яркой заплатой на ветхой гимнастёрочке советско-российской науки и индустрии – нашей замечательной космической программой.

А ведь народ наш – на многое способный и на всё готовый, мог бы направиться и по разумному, доброму, вечному направлению...

 29.01.2010



[1] Есть, однако, ещё такая версия  несуразная: будто бы теперешние мы – это и есмы те автохтоны,  а пришельцы-инородцы (те, про которых мы думаем, что это и есмы – мы)  нами были ассимилированы.

Как видишь, читатель, без своей собственной версии из этого всего тебе не выбраться - такова и вся наша история.

 

[2] Цыганское происхождение Петра установил Л.Н. Толстой по свидетельствам людей из окружения семьи царя Алексея Михайловича. В пользу сей гипотезы говорят и многочисленные описания (художниками кисти и слова) внешности и повадок императора, оставленные его современниками - и российскими, и иностранными.  Забавно, что и более поздние изображения и описания внешности и характера Петра (включая его кинематографические образы) несут на себе яркий отпечаток чего-то такого цыганского.

[3] Что не может не вызывать у нас огорчения и даже глубокого сожаления: и влюблённые могли бы быть счастливы, и войны бы, глядишь, не было.

[4] Из ссылки на курорт Шушенское, хорошо там поохотившись,  выучив English  и женившись, будущий вождь мирового пролетариата почти на 20 лет уехал в Европу, где честным трудом заработал  деньги на свою революцию.

[5] Из военной катастрофы удалось выпутаться на остатках традиционных отношений с Западом, а после геополитической пришлось-таки вернуться к сотрудничеству и отказаться от идеологии смертельной вражды.

 [6] Какая вера и кем была при этом поломана – научно не установлено.

[7] По слухам, ещё перед войной собирались было взбунтоваться кое-какие сталинские генералы и маршалы, но,  дабы пресечь вредоносные слухи, некоторые  из них застрелились сами, а других застрелили по  нормам социалистической законности.  

[8] Сейчас перестраиваем горбачёвскую перестройку, которая перестраивала сталинскую, которая сменила едва начавшуюся ленинскую… далее везде – смотри, читатель, в корень нашей истории (столыпинская, Александро-Николаевские…Перво-Петровская…)