ДИСКУССИОННЫЕ ЭТЮДЫ

1. Мобилизация уже идет. Но по бездорожью.

2. Лечат ли кризисы террором и войной?

3. Из письма однокашнику-марксисту. 

4. Новые молитвы о главном, или рефлексия по Павлову.

5. "Двести лет вместе"

6. Шахиды либерализма vs Шахидизм тоталитаризма.

 7. Новое слово в старой дискуссии: Сталин - 

     могильщик марксовского социализма

1. Мобилизация уже идет. Но по бездорожью.

Мобилизация уже идет. Но по бездорожью

(текст от 06.03.2009 в рамках дискуссии в газете «Известия»)                                                         

Если сразу и всей душой принять авторскую версию исторических событий и то, как он (вполне канонически) рисует образ Сталина, то и дискутировать не о чем[1].  У этого третьего призера (явно засуженного на только что завершившемся проекте «Имя России») все было гениально просто задумано и виртуозно просто реализовано, а если кое-что там было не так – так на то есть суд Божий.

Но сослагательного наклонение, в котором предлагает поупражняться М. Юрьев, будучи инструментом анализа для историка-социолога, позволяет уточнить тезис автора: Сталин не чувствовал угрозу войны для государства, а сам запланировал войну с Западом и начал к ней бешено готовиться, как только утвердился на вершине власти.

Известно множество странностей и нелепостей в процессе этой подготовки. Тут и снабжение будущего противника оружием, сырьем и продовольствием, поддержка его на дипломатических фронтах, массовые репрессии против своих военнослужащих и массовые расстрелы потенциальных союзников, неготовность к оборонительной войне, пренебрежение к разведданным о готовящейся агрессии, расстрелы за клевету на Германию, когда Германия уже бомбила Украину. Это лично генералиссимусу Сталину мы обязаны огромными потерями в материальной части Красной Армии и почти двумя миллионами необязательных потерь в живой силе в первые же месяцы войны.  А это -дополнительные месяцы, если не годы, к продолжительности войны и, значит, еще миллионы жертв. Все это еще ожидает профессионального исторического исследования и описания, а мы пока вернемся к публицистике.

К 1927 году свернут НЭП, включена на полную мощность идеология национал-большевизма (согласимся с таким названием, чтобы не отвлекаться), пошла подготовка репрессивного аппарата; скорее всего, уже принята на вооружение модель мобилизационной экономики. «Шахтинское дело» 1928 года – отладка аппарата пропаганды и террора, первый серьезный и конкретный сигнал обществу. Сразу вслед за этим – репрессивный сериал по делам «Промпартии». Приговор, среди прочих, крупнейшим русским экономистам Кондратьеву и Чаянову (пока что несмертный, смертный вынесут позже, поэтапность расстрелов – одно из развлечений вождя) показывает направление главного удара на тот момент. Это – удар по экономической мысли, противоречащей сталинским планам модернизации. Черед других ударов – по крестьянам, военным, врачам еще придет; там были даже не направления, а так – ручейки, например, по «делу Ленинградского общества глухонемых» было расстреляны сотни инвалидов.

Наконец, история убийства Н.И Вавилова, человека мессианского порыва и масштаба, и последующее издевательское принуждение его брата занять пост президента Академии Наук, окончательно наводит на мысль о том, что нашей страной управлял человек с психикой серийного убийцы с особой жестокостью. Гипотеза автора о естественности сталинского террора  для спасения страны от угроз предстоящей войны выглядит абсолютно несостоятельной.  Добивать в 1943-м году сидящего в тюрьме Вавилова после смертного приговора 1941 года (вроде бы замененного каким-то сроком заключения?), поднимать новые волны террора, будучи уже богоподобным генералиссимусом – это все же что-то от паранойи.

 Повивальная бабка революций всегда делает свое двусмысленное дело. Поработала она и после великого октябрьского социалистического русского бунта, жестокого и, как и всегда, бессмысленного. Но Ленин выглядит тут классическим цивилизованным революционером: даже  в ситуации, угрожающей его затее не гипотетически, но весьма актуально и предметно, он счел необходимым свернуть террор и просто по-человечески вытолкал в шею тех, кого считал врагами своего революционного дела. Депортировал с семьями и кое-каким имуществом.  А перед тем не слишком рьяно препятствовал многим несогласным без лишнего шума уехать подобру поздорову. Имена этих людей, прославивших мировую науку и культуру, как и имена убитых клиническим террористом, хорошо известны всему миру.

Автор, комментируя партию, разыгрываемую эффективным менеджером Сталиным, перечисляет его действительно сильные (в рамках его модели и, с позволения сказать, морали) и общеизвестные ходы:

-    Создание новой идеологии – национал-большевизма.

-    Индустриализация.

-    Коллективизация.

-    Формирование человеческой общности, адекватной стоящим проблемам.

В совокупном действии, по утверждению автора, все это и спасло созданную Сталиным государство в великой войне. Конечно, это как-то работало в сравнительно кратковременной войне с чужеземным врагом, но именно это же и разрушало страну изнутри: построенная государственность оказалась непригодной при длительном употреблении для собственных нужд.

Оправдание сталинщины победой Советского Союза в Великой Отечественной войне, этот фиговый листок советского изготовления,  все еще крепко держится на известном (и для многих удобном) логическом заблуждении, согласно которому событие, происшедшее после другого события, является следствием его. К тому же тут работает историографическое мошенничество, состоящее в том, что Великой Отечественной войной целиком заслоняют II Мировую. Но ведь II Мировая война – это не только  война СССР с недавним другом Германией, и не только война Сталина со своим подельником по территориальному грабежу Европы Гитлером. Это еще и война фашизма против мировой цивилизации. И победа цивилизации над гнойным нарывом фашизма на ее теле была неизбежна, только дороже всех за нее заплатил именно наш народ – потому, что Сталин готовился к ней по-своему плану, высасывая из народа все возможные и невозможные соки.

Приведем еще некоторые, тоже в общем известные, ходы общественной мысли в ответ на апологетику сталинщины.

-          Последовательное продвижение сталинского варианта русской идеи было основной причиной II Мировой войны. Масштабы войны в точности соответствовали масштабам подготовки ее в Советском Союзе.

-          Россия за тысячу лет своей истории (в разных государственных формах) побеждала своих врагов без личностей вроде Сталина и без сталинщины как образа жизни.

-          Гитлеровская Германия была обречена на абсолютный крах по ресурсным, нравственным и общеисторическим основаниям: мировое господство – это всегда авантюра, а на принципах «Mein Kampf» – авантюра химерическая.

-          Мобилизационная экономика, реализуемая на основе рабского труда и в течение достаточно длительного времени, обрекает государство на социально-экономическую катастрофу.

Сталин построил державу, требующую управления одной личностью, сочетающей примитивность моделей управления с бесчеловечностью их реализации. К счастью, такие личности достаточно уникальны даже в России, включая родину Джугашвили – Кавказские горы.

Де Голль: «Сталинская Россия – это не прежняя Россия, погибшая вместе с монархией. Но сталинское государство без достойных преемников обречено».

У. Черчилль в своих воспоминаниях о встрече со Сталиным выражается как мудрец, сдержанно и осторожно: «Злые не всегда умны – так же как диктаторы не всегда бывают правы».

Писатель Джордж Оруэлл, в отличие от политиков, был абсолютно свободен в своих суждениях. Он никогда не пожимал руку диктаторам, не был у них на приемах, не подпадал под то гипнотическое влияние, какое оказывают лидеры стран на свой народ и друг на друга. О философии диктаторов XX века он пишет как независимый наблюдатель:

«Гитлер, лучше других постигший это своим мрачным умом, знает, что людям нужны не только комфорт, безопасность, короткий рабочий день, гигиена, контроль рождаемости и вообще здравый смысл; они также хотят, иногда по крайней мере, борьбы и самопожертвования, не говоря уже о барабанах, флагах и парадных изъявлениях преданности. Фашизм и нацизм, какими бы они ни были в экономическом плане, психологически гораздо более действенны, чем любая гедонистическая концепция жизни. То же самое, видимо, относится и к сталинскому казарменному варианту социализма».

Д. Оруэлл; статья «Гитлер»; 1940 год. 

Автор обсуждаемого материала, предлагая подумать об угрозе новой войны вследствие нынешнего кризиса, еще раз наводит читателя на ложный след.

 В 1939 году кризис для всех европейских стран и США был уже позади. Повсюду начинался экономический рост, оснований для большой войны по экономическим причинам не было. Но обострилось прежнее основание – геополитическая угроза со стороны Советского Союза, военно-экономическая мощь которого непрерывно нарастала за завесой депрессии на Западе. Суть угрозы состояла в следующем.

При Сталине традиционная русская идея (с территориальной экспансией в ее сердцевине) резко усилилась после  вытеснения из нее идеологии панправославия и добавления кое-чего из «научного» социализма. И хотя Запад, как цивилизация в целом, Карлу Марксу предпочел  Макса Вебера, на маргинальном уровне марксизм на Западе практически не имел тогда конкурентов. Социалистический миф понятен и притягателен для многих во всем мире. Поэтому Сталин имел на Западе столько сторонников и спектр их был столь широк и разнообразен (от гуманитарной элиты, особенно когда она прочитала в 1925 году «Майн кампф», до людей из спецслужб, помогавших, как правило  за наличные, советской шпионской сети), что  это стало основной опасностью для Запада.

Поэтому поддержка затеваемой Гитлером авантюры (его проект поначалу так и рассматривался) с ее основным лозунгом  антикоммунизма была единственной реальной платформой для противостояния основной угрозе, исходящей из СССР. Хочется успокоить автора: и сейчас, при очередном кризисе, нет ни экономических, ни геополитических оснований для новой войны Запада против нас. Тем более их не будет по завершении кризиса, если, конечно, у нас не появится новый Сталин с той же идеологией –  присоединить Запад к своей империи.  

Время мобилизации давно пришло, но такой мобилизации, при которой есть условия для формирования внутренне устойчивой человеческой общности, а не той, какую «вырастил Сталин на верность народу». Лет 20 назад та общность, помнится, самозабвенно ринулась пользоваться самым дефицитным в СССР товаром – свободой: кому торговать, кому воровать, кому прихватизировать, кому спасаться бегством на загнивающий Запад и в ненавистную Америку. А факт юридического оформления краха империи, по сталинской выучке, мало кто заметил: раз начальство это делает, значит, так нужно. Промолчали и коммунисты, что тогда внушало некоторую надежду на возможность возвращения стране нормального человеческого лица: казалось, вирус людоедских рефлексов Джугашвили, слава Богу, не прижился в их организмах.

Обобщая сказанное автором, следует отметить его искусство в мистифицировании  читателя. Два его трюка уже отмечены выше, можно указать еще один: он втискивает  читателя в императив – спасение России. Одно возражение на этот счет уже высказано – во втором пункте приведенного выше списка контраргументов. Еще одно можно сформулировать так: является ли Россией то, что известно из нашей досталинской историографии, из литературы, живописи, народных обычаев, религиозной культуры (архитектура, музыка, праздники, ритуалы), или это – та парализованная страхом страна, где одна половина населения ведет тюремно-лагерное существование, а другая исполняет охранительную функцию при этом образе жизни? Трагическое расхождение в ответе на этот вопрос было уникальным, как и многое в сталинское время: во время войны около миллиона советских  граждан воевало за Россию первую против России второй.

Хочется все же думать, что автор выставляет Сталина спасителем Отечества с благой целью: еще раз, в современных (как он акцентирует, кризисных) условиях поискать разумную альтернативу «естественному» для России шараханью в крайности, каковыми были и октябрьская революция 1917 года, и сталинщина.

Если говорить об актуальной для нас идеологии, о национальной идее, то она есть. В.В. Путин высказал ее еще в самом начале своего президентства. Смысл ее состоит в том, чтобы, наконец, после всех этих спорадических рывков в Европу – приглашение норманнов, принятие византийской религии, царская охота за европейскими достижениями, насаждение европейской культуры через дворянское сословие, трагический прозападный  путч декабристов, междинастические браки, и т.д. вплоть до откровенного технологического воровства при Сталине и послесталинской политики «секретного» копирования западных технических разработок – перейти, наконец, к цивилизованному интегрированию в европейскую цивилизацию, к которой мы принадлежим еще со времен проживание славян в Подунавье. Из того, что в разное время говорил по этому поводу Президент Путин, видно, что он имеет в виду сближение с Западом во всех важнейших сферах – экономико-технологической, культурной, правоприменительной, даже военной.  И эту свою доктрину он проводил достаточно последовательно и твердо для того, чтобы после вспышек агрессивного высокомерия Буша новый американский Президент взял более реалистичный курс в отношениях с Россией.

Так что важнейшая задача на сегодняшний день – развить во всех деталях и направлениях доктрину Путина, убедить Запад нашими собственными делами в ее рентабельности и для него. И сейчас практически все будет зависеть от того, насколько наш новый Президент воспринимает эту доктрину как свою собственную, в какой мере этот дуумвират действительно един, как мы надеялись год назад.  Это особенно важно, потому что не  прошло и года после ухода Путина с президентского поста, а уже видны признаки массированной атаки на него лично, основанной на некоторых небесспорных мерах его правительства в последнее время. Здесь хорошо видна гремучая смесь мщения за его меры по наведению элементарного порядка в стране и максимальной дискредитации Путина уже сейчас, имея в виду следующие президентские выборы.

Думается, что именно здесь сейчас основная опасность, а не в кризисе, являющемся необходимым условием для ускорения прогресса, которого мы так жаждем.

 



[1] Инициатор дискуссии представлен газетой под именем М. Юрьев без подробностей о нем.

2. Лечат ли кризисы террором и войной?

(текст от 09.03.2009, в продолжение дискуссии в газете «Известия»)

В обеих публикациях М. Юрьева в качестве фона для экономической аргументации бродит призрак войны как нечто имманентное экономическому кризису. Однако же не всякая война имеет своим источником экономический кризис и не всякий экономический кризис неизбежно разрешается войной.  В частности, Вторую мировую можно объяснять именно этим фактором лишь на том зыбком основании, что она случилась после великой депрессии. Все там было гораздо глубже, и авантюры Гитлера и Сталина по существу своему – те же, что и все предшествовавшие им великие авантюры, столь же далекие от экономических оснований. Не было в них ни благого намерения отрегулировать существующий экономический механизм на благо человечества, ни объективной в том необходимости.

И, во всяком случае, та сторона экономического кризиса, которую анализирует автор (несколько отходя от догматики, согласно которой экономика –  базис всего остального, а бытие определяет сознание), 70 лет назад еще не предполагала войну в качестве некоего универсального и фундаментального экономического регулятора. Уже тогда становилось ясно, что основным механизмом  социума является не взаимодействие между производительными силами и производственными отношениями,  а нечто иное.

К концу ХХ века этим иным оказалась суперпозиция того, что М. Юрьев обозначает как «родовой дефект промышленной экономики – принцип опережающего роста предложения» и  «стабильно высокий и постоянно растущий спрос на все».

Экономика – продукт человеческого творчества, значит, источником ее родового дефекта являются некие видовые свойства самого человека. Следует ли считать эти свойства дефектными?

Диалектика взаимодействия спроса и предложения хорошо известна: пока не было самолета, телефона, коньяка, подводной лодки, зубной щетки с электроприводом… не было и спроса на них. С появлением товара развивается и спрос на него, провоцирующий расширенное предложение. Спрос же возникает из глубин физиологической, интеллектуальной, эмоциональной, духовной жизни Человека. Он поначалу выражается в смутных желаниях и стремлениях, отражается в фольклоре, фантазиях да Винчи, Жюля Верна, а с расширением сферы  знания – в мечтах об абсолютном оружии, о телепортации и т.п.

Уже во второй половине ХХ века постоянно растущий спрос удовлетворяется на основе  экономической модели, требующей изобилия денег. Но отмена денег или отказ от хождения наличных денег (есть и такие модели)  было бы только палкой в колеса экономического механизма. В лучшем случае механизм притормозит, чтобы  выбросить обломки этой палки, и рванет  с еще большей энергией удовлетворять бессмертный спрос. Ведь научно-технологический прогресс (один из основных потатчиков спроса) и зародился, и стал основой бытия для большинства населения Земли задолго до того, как деньги появились в экономике в патологическом изобилии. И избавиться от прогресса тоже невозможно по той причине, что он одновременно – и разновидность внутреннего спроса человеческого организма, и радикальное средство  защиты организма от всех нежелательных на него влияний. Сейчас уже сложно и ограничить прогресс некими разумными пределами. Ведь чтобы производить в достатке продукты питания, необходима развитая химия, машиностроение, аграрная наука; для современного здравоохранения необходим огромный индустриальный комплекс; в разработке, производстве и обслуживании вооружений вообще участвуют все сферы нашего бытия.

Теперешний кризис – это сложный конфликт между возможностями перепроизводства и потребностями перепотребления. Производство вдруг стало тормозиться, потому что выяснилось: уровень потребления (точнее – уровень потребностей в потреблении – жилища, пищи, денег, автомобилей, услуг, развлечений ) на данный исторический момент не может быть обеспечен производством в рамках достигнутого состояния экономики, ее архитектуры и механизмов функционирования.

И миропорядок оказался в точке бифуркации, где настоятельно необходим выбор: либо еще более интенсифицировать производство (обрекая себя на новые кризисы), либо подавлять спрос. Исторический опыт показывает, что добровольное, сознательное снижение своих потребностей (например, через просвещение или религиозную этику) невозможно для человека по определению Homosapiens.

Кризисное состояние экономики – это промежуточный этап, временная локализация между тем или иным решением проблемы, оно не может длиться неопределенно долго и должно смениться либо очередным скачком прогресса (с накачкой туда человеческих, финансовых и производственных ресурсов), либо мерами по укрощению спроса.

Война стремительно снижает то, что перед ее началом имеет опережающий рост – предложение; заметно снижается также и спрос: спрашивающих становится меньше, а уцелевшим долго еще будет не до излишеств. Так что, война – это действительно какого-то рода гармонизатор отношений в паре спрос-предложение, но, к сожалению, действующий недолго и, хуже того, всегда стимулирующий научно-технологический прогресс,  всегда работающий на нарастание спроса. Лишь в предельном случае такой войны, какой мы пока что успешно избегаем, она может установить эту гармонию для земной цивилизации раз и навсегда.

Существует еще одна проверенная жизнью модель ограничения спроса – социалистическая общественная формация. Но и эта модель тоже неустойчива − в силу свой внутренней противоречивости. На идеологическом (пропагандистском) уровне она декларирует максимальное удовлетворение материальных и духовных потребностей, что  предполагает соответствующий уровень прогресса, чреватого неуклонным ростом спроса. На теоретическом уровне социализм (в формате «научного», марксовского социализма) указывает на коммунизм, как формацию, где человек должен сам ограничивать свои потребности разумными пределами. Путь же к этому состоянию лежит через реальный социализм, где человека формируют произвольным  насилием над его потребностями, в том числе и теми, которые составляют сущность человека как вида – интеллектуальными, эстетическими, духовными. Что при  этом приходится пережить человеку, и что из него при этом формируется, хорошо известно из истории нашего Отечества в форме СССР и нынешнего переходного периода.

К счастью, как бы ни усердствовали любители катастрофических прогнозов, для Третьей большой войны в пределах ареала Запад+Россия не видно сейчас достаточно «разумных» оснований. Нет рыночно-территориального синдрома, породившего Первую мировую: достигнутая степень глобализации, по существу, полностью сняла тот синдром. Нет конкуренции «научного» и националистического социализмов, породившей  сталинизм и гитлеризм и запустившей механизмы Второй мировой. Новейший синдром, способный довести миропорядок до состояния войны, еще только формируется, и содержанием его является не экономика сама по себе, но, скорее, макробиология человеческого рода и адекватная ей геополитика. Надвигается  глобальный кризис, состоящий в неспособности мировой экономики удовлетворять не только патологический спрос в развитых странах, но и минимальный – в остальных. А это потребует перераспределения всех природных и территориальных земных ресурсов между разросшимся населением Земли, где каждый человек претендует на удовлетворение своего личного спроса.  

Но на данный момент реальным и достаточно продуктивным направлением выхода из кризиса, скорее всего, будет то, которое уже избрано, и меры по реализации которого уже принимаются и на национальных уровнях, и на международном. На этом пути имеется несколько опасностей, основными из которых видятся дезинтеграционные процессы и нарушения политического равновесия в государственных объединениях и отдельных государствах. Прежде всего – шаткое положение неокрепшего Европейского Союза, слишком поспешно пополнившегося странами из бывшего социалистического лагеря. Далее – традиционно «слабое звено» в цепи европейской цивилизации – Россия, где сейчас, пользуясь нарастанием кризисных  явлений, обостряют борьбу против правительства  те, кто любой ценой хотел бы либо свалить его, либо  максимально  дискредитировать самого Путина как личность. Наконец, еще не сказало своего слова в условиях нынешнего кризиса исламистское противостояние Западу, идеологическим фундаментом которого является исламский фундаментализм, а военно-экономическим концентром – исламский социализм с центром в Иране.

 

Однако фундаментальная цивилизационная проблема,  обусловленная указанной выше суперпозицией, остается на повестке и нынешнего времени, и недальнего будущего.  Для решения такой проблемы без использования традиционного средства – большой войны – по-видимому, необходимы адекватные ее сложности и актуальности методы и средства.

И здесь на арену исторического процесса уже выходит третья, кажущаяся весьма перспективной, ветвь в той точке бифуркации. Это –  биологические технологии с их возможностями конструирования организмов, в том числе и человеческих. Пока что конструирование ведется, в основном, на соматическом уровне тканей и отдельных органов, но свойства прогресса, как универсального феномена цивилизации, не оставляют сомнений, что достижение психофизиологического уровня – дело не такого уж отдаленного будущего.

Думается, что именно на этом пути возможно достижение долгосрочного гармоничного бытия человеческого рода.

3. Из письма к однокашнику-марксисту

Здравствуй, дорогой мой давний оппонент!

 Я несколько раз перечитывал твое письмо-отклик на мою статью[1]. Благодарен за серьезное и заинтересованное отношение к тому, что доходило к тебе из написанного и наговоренного мною. Это такая большая редкость и приятная, даже несмотря на несогласие воспринимающего тебя с тем, что ты ему излагаешь. Не согласен – значит, хотя бы воспринял, и в ответ что-то фильтрует из твоего и добавляет свое; так и складывается дискурс с широким спектром  суждений, где на интерференции гармоник-смыслов мы погружаемся в бездны заблуждений и взмываем к вершинам истины. Мне кажется, это в равной мере необходимо человеку (если он не плебей по убеждениям) и обществу (если оно не тоталитарное).

 

                                   ***

…публицистика очень привлекает меня своим широким контингентом воспринимающих субъектов. Кроме того, она дает необозримое поле для самовыражения своей эластичностью, бóльшим простором для мысли и чувства, чем наука. А я по натуре – свободный художник, а не  строгий мыслитель, из всей философии мне ближе всего то направление, которое называется философией жизни. Тут я давно уже построил свою собственную империю и теперь занимаюсь только укреплением ее границ, и лишь при случае − экспансией в соседние области, представляющие для меня интерес. Благо, экспансия в сфере  мысли – это совсем не то, что в сфере геополитической, тут всем хватает жизненного пространства. При условии, конечно, что где-то чуть ниже твоего мыслящего черепа, то есть на твоем горле, не лежит, всегда готовая сжаться, чья-то заботливая рука.

Как ты думаешь, дорогой мой оппонент в рамках своего социалистического мировосприятия, о чем это она так заботится?

Нижеприведенный текст приставляет собой (отчасти) мой ответ на вышеприведенный риторический вопрос.

                                               ***

Твоя идея об исламе как реакции на экспансию христианства довольно любопытна. Разрабатывая ее, можно увидеть тьму всего интересного, несмотря даже на то, что связь этих двух религий так уже исследована-переисследована, что только такие сомнительные идеи как высказанная тобой могут  оказаться плодотворными.

Сомнительность ее в том, что в VII в. нашей эры христианство только-только вошло в период своей широкой экспансии по Европе (даже до соседней с христианской Византией Руси оно добралось еще почти через три века). В арабском мире о нем знали так мало, что именно это позволило Мохаммеду, не утруждая себя чрезмерно, просто скомпилировать довольно многое из христианских Ветхого и Нового Заветов, переложив все это на свой арабский лад (надеюсь, ты не очень доверяешь догмату о боговдухновенности Священных Писаний). И вообще, противиться экспансии чего-то путем усовершенствования того, чему противишься, очень похоже на идею одного моего приятеля бороться с  алкоголем путем его неуклонного выпивания. Можно, конечно, предполагать, что гениальный Мохаммед заранее предвидел мировую экспансию христианства и сыграл на опережение, но больше похоже, что он был озабочен созданием фундамента для собственной, арабской, экспансии против всего остального мира.

                                               ***

«…твоя ирония о суицидальной цели социализма…». Боюсь, ты невнимательно прочитал это место в моей статье. Там я отмечаю, что так эту цель увидел Шафаревич, я же этот его взгляд отвергаю прямо в своем тексте. Но самое интересное, что Шафаревич, похоже, сам не заметил, какой глубокий пласт проблемы он копнул.

У меня давно уже чешутся (и никак не  доходят) руки  до разработки этого пласта. Но в связи с финальным аккордом твоего письма, где ты мудро предлагаешь обратиться к вечной идее схождения крайностей, я здесь коротко намечу борозду, вдоль которой собираюсь двигаться при полной вспашке.

 

Итак, если тезисно и упрощенно, то в той статье отражен примерно такой спектр моих представлений.

Капитализм губителен своим неконтролируемым прогрессом (материальным и личностным).  Это он создает механизмы самоубийственных (в глобальном плане) социальных процессов и условия для их срабатывания.  Социализм – диалектически естественная реакция исторического процесса на эту угрозу, он призван тормозить прогресс. Таким образом (в противоположность представлениям Шафаревича) он препятствует реализации истинного суицидного инстинкта (синдрома) человечества.

Однако эти две диалектические крайности, как им и положено, в конечном счете дают пищу для неуклонного развития того, на противоположных полюсах чего их расположил Господь Бог (или кто там еще всем этим заправляет). Вот обе эти крайности и сошлись – конфронтационно, но так, что где-то в будущем реализуется тот самый суицид, которым грозит человечеству неостановимый Прогресс.

Шафаревич же видит только одну грань этой суицидальной модели, грань, выпирающую в пропаганде, молитвах и искусстве социализма, не замечая, что это лишь идеологический трюк жрецов социализма, необходимость которого обусловлена его (социализма) относительной идеологической слабостью. В самом деле, быть бедным и бесправным, живя в социализме, все же менее приятно (и менее естественно, как мне кажется), чем богатым и свободным в капитализме, поэтому совершенно необходимо создавать и поддерживать истероидное состояние масс, в котором танатический инстинкт выглядит чем-то благородным, высоким, освободительным и т.п.

 

***

Тут самое время и место высказаться по поводу твоих сентенций: «я считаю социализм более справедливым строем, чем капитализм…Я…преклоняюсь перед выдающимися умами человечества, которые и научно (особенно научно это делал, наверное, К. Маркс в своем «Капитале»?), и художественно вскрывали все пороки и язвы этого строя, безжалостную власть над слабыми, стремление только к наживе…».

Здесь мне представляются в исторической ретроспективе я сам, ты и сотни других людей из моего окружения, чья жизнь прошла перед моими глазами. Все мы, наверное, были такие сильные, что никому и в голову не приходило безжалостно властвовать над нами. Мы никогда не стремились к наживе, наверное, потому, что были настолько выше этого, что многие из нас даже и не подозревали, что есть такой образ жизни – «стремление к наживе». Очень многие из нас просто десятилетиями надеялись на повышение в зарплате или должности, на улучшение жилищных условий, а самые передовые и свободомыслящие – даже о собственной даче или машине. И некоторые достигали-таки кое-чего из этого, потому, наверное, что социализм был глубоко справедливым строем для них лично.

Правда, как только упразднили руководящую роль партии, десятки миллионов, без преувеличения говоря, инженеров (именно это сословие составляло большую часть образованного населения СССР), как будто очнувшись от обморока, мгновенно оставили свои рабочие места и бросились исправлять (как могли и поэтому – плохо) издержки социалистической справедливости. К ним примкнули и менее многочисленные группы населения – крестьяне, учителя, медики, ученые (особенно молодые), работники культуры. Большинство бросилось в самый примитивный бизнес – челночество, розничную торговлю, спекуляцию; многие преуспели, накупили квартир, автомобилей, захватили земельные участки, построили коттеджи… Меньшинство (кстати, большинство из этого меньшинства – это те, кто энергичнее всех строил и охранял ту самую большую социальную справедливость) принялись перераспределять и присваивать собственность по-крупному; их теперь уважительно величают олигархами. А из того подавляющего большинства, заметь себе, очень мало кто вернулся к прежнему высокотворческому труду, хотя множество НИИ, заводов, даже колхозов, все еще функционируют и очень нуждается в их трудовых услугах.

Конечно, ты все это, я надеюсь, видел и сам; многое из того, чего не видел, знаешь из истории, приходившей в твое сознание не из учебников, утвержденных и рекомендованных соответствующими ведомствами, а из источников более широкого и разнообразного класса – из окружающей действительности. И все же социализм остается для тебя вершиной социальной справедливости. Не мешало бы, однако, как нас учили на уроках по предметам общественно-политического цикла, задать себе старый добрый ленинский вопрос: справедливости для кого и ради чего?!

Серьезная философия (как и точные науки) претендует на точное употребление слов. Ей это, правда, не удается по понятным причинам, но все же она хотя бы имитирует следование этой линии. Интересно было бы дать точное определение социальной справедливости, да, думаю, ничего из этого не вышло бы объективного.

Для меня справедлив тот социальный порядок, который в наименьшей мере препятствует реализации потенций каждого человека. То есть государство должно обеспечивать минимум насилия над отдельной личностью, тот минимум, который обеспечивает развитие потенций и всех остальных личностей.

Я очень хорошо помню, как мое социалистическое государство заботилось обо мне, какому моему развитию оно способствовало. Я немало знаю о жизни в таком государстве моих ближайших предков. Известно мне кое-что и о жизни сотен миллионов людей предыдущего и моего поколения в странах социалистического лагеря. И то, что я видел и знаю об этом, никак не укладывается в мое представление о справедливости. Субъективно мне видится, что социальный строй, лишающий человека возможности своим трудом определить свое положение в обществе в соответствии с его потенциями, лишающий его права и возможности самостоятельно принимать решения по важнейшим для него проблемам и, более того, лишающий его права и возможности даже осмысливать все эти проблемы и обсуждать их с другими Homosapiens, это  строй очень несправедливый. Очень несправедлив тот строй, где высшая справедливость для личности – это абсолютно безропотное следование догмам и правилам, установленным (на основе извращенного представления о  воли личности и ее сознания) …выдающимися умами человечества, которые и научно, и художественно

Думаю, что именно смена (эволюция) представления большинства людей о справедливости была одним из фундаментальных факторов крушение мирового социализма.

 Теперь немного о научности «Капитала».

Внешне-текстуально он весьма напоминает труд научный, в нем много рассуждений, формальной логики, умозаключений, есть даже алгебраические формулы. Чем, казалось бы, не наука? Странная, однако, судьба у этого труда (как иногда ошибочно полагают) по экономике: он так и остался невостребованным теми, кому он, по определению, был адресован и, прежде всего, современными ему экономистами. А дальше пошло еще забавнее: ни один из последующих экономистов, построивших грандиозное здание современной капиталистической экономики, ничего не заимствовал из «Капитала» − даже того, что вызывало такой восторг у Ленина – его диалектический метод. У меня сложилось твердое впечатление, что Ленин, если и читал «Капитал», то лишь как чисто пропагандистский материал, каковым тот и является по существу.

Точнее – это не просто пропагандистский материал, а Священное Писание антикапитализма, в основе которого лежит обличение безнравственности капитализма через анализ эксплуататорской сущности его экономики. В нем одно из центральных мест занимает  логический элемент, причем в гипертрофированной форме: перебор в ходе рассуждения как можно большего количества возможных логических вариантов. Примерно так же работает шахматный компьютер, с той разницей, что работа этого последнего завершается на каждом этапе выбором оптимального разрешения текущей ситуации. В «Капитале» же оптимальное решение заранее известно, и логический анализ каждой ситуации имеет целью «научно» обосновать очередную инвективу в адрес капитализма, коей, как правило, он и завершается (ругательный текст составляет значительную часть объема сочинения). Автору, конечно, ясно было, что в 19-м веке Писание уже не может опираться на художественно оформленный перечень чудес, как в Писаниях древности. Поэтому для привлечения прозелитов он использует сочетание утомительно-сокрушительной логики с чисто эмоциональным элементом, бывшего всегда основным, во всех Писаниях. Тем самым сохранялась прежняя основа в методе подачи идеологии, но добавлялось новое в аппаратной части методики. На читателя рядового, не изощренного, такой текст  производит гипнотизирующее действие. Будучи не в состоянии хотя бы  проследить за всеми логическими ходами (не говоря уже о критическом их анализе), он оказывается (причем неосознанно) перед выбором: либо полностью верить написанному, либо прекратить чтение. По моим наблюдениям, читатель советского времени обычно объединял обе эти возможности. Естественно, как и каждое Священное Писание, «Капитал» оброс кастой жрецов и толкователей, породил свою церковь, в которой воспитывали и нас.

Загипнотизированный субъект, располагая временем, возможно, прочитывал сей труд полностью. Но очень сомневаюсь, что такие непоседливые умники, как Ленин, Троцкий, Мартов и им подобные, читали от корки до корки сочинение, истинный смысл которого полностью выясняется на первой сотне страниц, а туповатый Сталин и не смог бы прочесть, даже если бы очень постарался.

(Недавно академик-философ Т.И. Ойзерман, далеко не рядовой член касты советских философов, опубликовал свое наблюдение: на основании анализа архивов Энгельса, Маркса и Ленина им точно установлено, что никто из них не читал Канта, и знали они его труды лишь понаслышке и фрагментарно. Это не помешало Ленину, если помнишь, включить теорию познания Канта в источники и составные части марксизма).

Я всегда был негипнобилен, поэтому в студенческие времена лениво прочитывал только те кусочки, какие требовались по программе (в основном, это были как раз эмоциональные поношения капитализма). Помнится, никакого интереса это чтение не пробуждало; было неясно, зачем  нам все это навязывают. В зрелом возрасте я как-то специально перелистал весь этот труд, вчитываясь в отдельные места; результатом этого обзора стало то, что я вкратце изложил тебе в предыдущих абзацах.

Рекомендую и тебе еще раз проверить действие «Капитала» на тебя, как читателя, теперь уже многоопытного, изощренного. Уверен, что едва ли весь его осилишь, а если все же сможешь, будешь весьма разочарован. Если тебе в постсоветское время доводилось читать разнообразные первоисточники по философии, социологии, истории, психологии (чего мы были лишены в молодости – заботами социалистической поповщины о нашем духовном здоровье), то, надеюсь, ты почувствуешь разительное отличие этих текстов от марксовского глубокомысленного многословия.

Думаю, современный профессиональный экономист-ученый бывает разочарован еще больше: там для него действительно ничего нет, как, скажем, ничего нет в Священных Писаниях всех религий для философа-гносеолога или логика.

Возможный вопрос: «А осознавал ли Маркс, чтó на самом деле он пишет», равнозначен вопросу – осознавали ли евангелисты, что они создают новое Священное Писание. Не сомневаюсь, что осознавали  (возможно даже, что это был коллективный труд по договоренности), как и Мохаммед, сочиняя Коран.

***

Оказалась бесплодной и марксовская социология (действительно оригинальная и цельная) в Европе, то есть там, где к тому времени уже более 2000 лет строился каркас и центр всей мировой цивилизации. Запад пошел по веберовскому пути, и марксизму пришлось удалиться в дремучую Россию и дальше – в Китай, Юго-Восточную Азию (где плоды социалистического эксперимента до сих пор изживаются), прошел сквозь Индию (почти как через прозрачное тело) и, в виде странного осадка, выпал в мусульманском мире. По существу, и в социологии Маркс был просто великим слепцом (если, конечно, не великим же лжецом): ложность его представлений об историческом процессе проявилась, например, в том, что Россию он ставил в последние ряды стран-революцонеров, а всего через два десятка лет после его смерти именно там созрели и вскоре произошли великие революции.

Я мог бы много сказать и об этом. Отмечу здесь только, что, например, социалист А. Герцен вообще ничего заслуживающего внимания в марксизме не видел. Недавно я купил книжонку (она лежит во всех книжных магазинах) «Фауст и Заратустра» из серии «Азбука-классика». В ней немецкий профессор-экономист в своей ректорской речи в 1908 г., разбирая по основным пунктам марксово учение, характеризует его как мифологическое. В частности, это относится и к материалистическому пониманию истории. В примечаниях к этой речи там приводится письмо Энгельса, в котором он оправдывается перед философской общественностью за их с Марксом выпячивание такого понимания, объясняя это более тактическими потребностями в полемике с противниками, чем абсолютной уверенностью в истинности самого принципа.

Можно, конечно, сказать, что, вопреки всем этим критиканам, учение завоевало много великих умов и потрясло весь мир. И это тоже правда, как правда и то, что мифология христианская завоевала умов еще больше, перекроила вообще всю земную цивилизацию и конца ее царствованию еще не видно. Как раз Маркс и был одним из тех, кто предложил альтернативную мифологию, и многим она пришлась по вкусу. Конечно, та или иная мифология – это, по существу, единственная реальная основа мировоззрения человека и человечества. Но не всякая мифология выдерживает  онтологическую проверку. Марксовская не выдержала даже 70-летней проверки.

Мне помнится высказывание А. Герцена о том, что религия без откровения не может иметь успеха. Человек в мировоззренческом плане все же доверяет себе меньше, чем придуманному им же самим высшему разуму (тому или иному Богу). По этой причине, мне кажется, традиционно мыслящие люди безбожную мифологию Маркса отвергали сразу, принимали же ее мыслители-неортодоксы, некоторые патологические революционеры и любители философского эпатажа. В итоге, в основном потоке философской мысли 20-го века марксизм присутствует в виде чего-то вроде вульгарно-материалистического сектантства.

***

Кстати, о той твоей знакомой с ее скудной  идейкой: «У нас социализм не получился потому, что  не сформировался новый человек». Идейка не ее собственная (одна из нескольких расхожих, какими обычно объясняют крушение социализма). Возможно, эта мыслящая дама сказала бы что-нибудь более содержательное, если бы сама копнула поглубже. А так она, чисто по-женски, сплющила причину со следствием и получилось нечто бестолковое. Например, можно это понять так: у нас не сформировался пролетариат, поэтому вся политическая теория Маркса оказалась беспредметной и какой уж тут социализм. Так что, если говорить в таком плане, то, скорее, новый человек не сформировался потому, что  социализм нигде не получился. Социализму (пусть бы это было ему в назидание) достался весьма консервативный (психофизиологически) субъект исторического процесса, если и делающийся «новым», то весьма локально в пространственно-временном отношении. По-видимому, человеку более свойственно бесконечно тянуться на цыпочках к прогрессу в условиях капитализма, чем долго стоять на коленях в тисках социализма.

***

Основной твой довод в защиту социализма (если я правильно понял) это – его справедливость по отношению к подавляющему большинству и его более высокая духовность (сравнительно с капитализмом, ориентирующим личность на погоню за наживой).

Не странно ли, что общество, в котором доминирует «стремление только к наживе…», как это видится тебе, создало великое искусство (музыка, живопись, архитектура, кино…), великую литературу, великую науку (человекоориентированную, в отличие от милитаристской социалистической), грандиозную мировую систему благотворительности (материальной и духовной), сформировало такие личности, как перечисленные тобою Мать Тереза, А. Швейцер, М. Ганди, и предоставило им все возможности для деятельности. И поскольку все это было создано, значит, были и те, кто все это потреблял, то есть гигантское множество человеческих особей веками жило не только той наживой, которая подлежит осуждению.

На мой взгляд, «погоня за наживой» − это явление, которому подвержен всякий здоровый индивид (в том числе и автор этих строк, никогда не отказывавшийся от иногда перепадавших ему жизненных благ). Это – стремление к неограниченному удовлетворению собственнического и познавательного инстинктов (прежде всего и в основном именно этих двух, наряду и с множеством других, второстепенных). Нажива, в конечном счете, для нормального человека, это не сундуки с драгоценностями или счета с миллиардами, а возможности потреблять товары и услуги. Если человек не имеет такой потребности, то либо он – святой, либо очень нездоровый. Разница между остальными индивидами (коих, к счастью, подавляющее большинство) – лишь в степени стремления к наживе. Для меня лично одной из нажив является возможность для самореализации индивида. Социализм, возможно, и воспринимается подавляющим большинством как справедливость по отношению к нему, но лишь до тех пор, пока оно не видит альтернативы той справедливости, к которой его принудил социализм. Не случайно Маркс настаивал в своем учении на том, что это его учение может победить только во всех развитых странах одновременно. Ленин же, прикидываясь простачком, «возражал» ему что-то в терминах наиболее слабого звена в цепи капитализма, хотя, конечно, понимал, что тот говорит вовсе не о силе или слабости капитализма как типа государственной машины. В запале стремления к политической власти Ленин просто водил за нос простачков, вуалировал глубокую мысль Маркса о том, что если будут сосуществовать во времени два стада: одно загнанное в тесное стойло и голодное, а другое – сытое и не в загоне, то рано или поздно голодное и бесправное взбунтуется и станет заводить у себя такие порядки, как у сытого и свободного. Уверен, что Ленин тоже все это прекрасно понимал (откуда и его попытка спастись НЭП’ом), но как было не ткнуть самому пальцем в гнилую стену русского самодержавия, тем более что другие русские революционеры это уже сделали, и весь этот лакомый кусок (Российская империя) на глазах уплывал к ним, презренным.

Но дело, конечно, не только во властных замашках Ленина, Троцкого, Сталина и их друзей. К тому времени, по-видимому, как раз созрела объективная необходимость срабатывания тормозного механизма в историческом процессе и Ленин стал первым прорабом этой перестройки.

 Капитализм не только не препятствует этим потребностям, но, напротив, им всемерно потакает, гипертрофируя, буквально овеществляя протагоровское «Человек есть мера всех вещей». Социализм – диаметральная  противоположность, он все это ограничивает и особенно познавательный порыв индивида  (из-за чего одним из самых развитых и, как многие до сих пор полагают, самым высокоморальным его институтом является охранка). Развитие личности, конечно, тут предполагается, но лишь в объеме и номенклатуре, необходимых для самосохранения и экспансии социализма. Как при этом развивается или, наоборот, угнетается духовность – это зависит от идеологического состояния оценивающего. Социализм – воплощение тоталитаристского начала, капитализм – либерального. Какая личность при этом более духовна, более моральна – вопрос дискуссионный; попытку его обсуждения в каком-то ракурсе ты, помнится,  и сделал в 1960 (или 1961?) году.

 

Реакция на социалистическую справедливость всегда была одна и та же: сначала люди как бы впадают в умопомрачение, потом так же внезапно как бы прозревают и отшатываются от нее. Другие варианты в истории неизвестны. Тебе надо бы ознакомиться пошире и поглубже с историей социализма. Как весьма объективного критика, я мог бы рекомендовать того же Шафаревича, да уж больно скверная у него, как у социального мыслителя, репутация: и антисемит он, и русский великодержавный националист. Но если читаешь его социальные труды,  держа в сознании, что автор, как истинный математик, не отходит  и здесь от аксиом  и фактов, то понимаешь: эта книга его – очень и очень весомая. Когда схлынет преходящее влияние репутации автора на содержание его творчества (это всегда происходит с течением времени), она, несомненно, станет классическим трудом по этой проблеме.

Справедливость социализма абсолютно бесспорна разве что для авторов его разнообразных модификаций – от платоновской до Гейдар-Джемалевской, причем и модели различных авторов весьма вариативны. Так, для социалиста Герцена социализм Маркса, его современника и жителя того же города Лондона (они даже иногда вступали в «производственные» отношения, при этом сознание русского аристократа, математика по образованию, бывало иногда шокировано поведением еврейского философа), вообще был пустым местом.

В той нашей полемике, буквально на ходу, ты утверждал, что, мол, экономическая теория Маркса – это и есть цитадель истинного научного социализма. Тут ты оказываешься прав, но совершенно не в том смысле, какой имел в виду ты сам: ведь не на ней построена экономика, адекватная прогрессистскому порыву человечества; она-то как раз и является носителем идеологии тормозного механизма социализма. Экономика непрерывного прогресса построена на трудах экономических мыслителей, для которых экономика Маркса – вовсе и не экономика. Насколько мне известно, послемарксовские экономисты никак не использовали его экономические идеи. Единственный раз, когда какие-то его экономические положения использовались в западном мире – это при создании структур мобилизационной экономики в США во время Второй Мировой войны. Но, по-видимому, мобилизационная экономика – это лишь способ выживания в экстремальных условиях (советская экономика была именно таковой все 70 лет), а не средство будничного каждодневного прогресса для человечества.

Я думаю, что ученых-экономистов крайне удивляло обилие страниц, посвященных просто инвективам в адрес капитализма (иногда даже и не его экономики, а так – всего капитализма сразу): как можно в работе, претендующей на научный подход, заниматься такими не относящимися к данной науке словоизвержениями. По-видимому, экономической науки им там обнаружить не довелось: практически все, что там обсуждалось, к тому времени исследовалось уже и другими экономистами. В частности, знаменитая «марксовская теория прибавочной стоимости» − это лишь продолжение рассмотрения Марксом теорий прибавочной стоимости (тех же Рикардо, Смита и др.) в рамках его доктрины разоблачения капитализма. Это была, собственно, политэкономия, в пределах которой проклятия в адрес капитализма возможно и уместны. Такие проклятия были в моде тогда особенно у писателей. Немало действительно великих писателей обрушились в ту эпоху на эксплуатацию человека человеком (но ее тогдашнее, действительно неприглядное лицо, по неприглядности и жестокости не идет ни в какое сравнение с эксплуатацией в СССР и Китае, втройне аморальной своей лицемерностью) и на «буржуазность» верхних слоев общества. Так что Маркс здесь просто играл на злободневности, на идеологической конъюнктуре. Кстати, и все эти критики буржуазности (включая Маркса и миллионера Энгельса) по образу жизни мало отличались от объекта своей критики и нисколько не смущались тем, что присваивают прибавочную стоимость наравне со всеми буржуа.

Сейчас экономика стала действительно наукой со своими четкими  количественными критериями и возможностями применения серьезного математического аппарата. «Теория» же Маркса с ее основным достижением – выводом об абсолютном и относительном обнищании несуществующего класса пролетариев – заняла место в одном ряду с такими научными курьезами, как  теории флогистона или эфира в физике.

***

В объяснение краха социализма ты привел еще один стереотипный довод (его также приводят все апологеты социализма) – о неправильном прочтении Маркса, якобы по причине чего социализм нигде и не состоялся. Похоже, тебе Маркс кажется этаким супербогом, задавшим такую загадку для человечества, что все ее разгадали неправильно (причем – одинаково неправильно). Тогда как в «Манифесте» отгадка написана самим автором загадки и очевидно, что одинаковый и всеобщий, мягко выражаясь конфуз, – экономический, идеологический, нравственный, культурный и т.д. – был предопределен самой сущностью этого учения, как его ни понимай.

***

Интересно, доводится ли тебе, как преподавателю предмета «Концепции современного естествознания» на проводимых тобою занятиях со студентами выступать с апологией социализма?  Как современная молодежь воспринимает такую апологию, что они говорят proetcontra? Или же они индифферентны к этим вопросам или, как мы в наше время (я, во всяком случае) сидят на твоих занятиях с кукишем в кармане? Или же, наконец, ты сам приходишь к ним на занятия с тем самым кукишем, так как защищать социализм сейчас не модно да и небезопасно для работающего в идеологической сфере?

Мне кажется, что самые выдающиеся умы человечества (не говоря уже о наших с тобою умах, более скромных), а также и их воли действуют не по своей личной логике, прихоти, потребности,…а реализуют объективно некий если не план какого-то разума (божьего или иного вселенского, надмирного), то какую-то природную закономерность, обусловившую, в частности, возникновение жизни на земле и ту направленность исторического процесса, какую мы наблюдаем. Да ведь в любом случае какая-то направленность была бы раз уж человек появился, скорее всего, как результат этой таинственной направленности.

Существенно здесь то, что и все человечество в целом не знает толком, что оно такое, что оно строит, и каждый человек, сколь бы свободен он ни был (благодаря силе своего интеллекта и своей воли) мыслит и совершает деяния, на которые обречен своей принадлежностью к Homo sapiens. Так и со всеми этими учениями: какими бы изощренными они не были, с течением времени что-то отбрасывается, что-то как-то срабатывает, а в целом все усредняется около того уровня, который направлен куда-то вверх-вперед (то есть по линии развития, прогресса); тут я даже восходящей спиральности не вижу в историческом процессе, а лишь некоторую плоскую монотонность возрастания. А С. П. Капица за последние примерно 60 лет исторического процесса вообще видит почти вертикальную ступеньку, по которой мы упорно карабкаемся вверх, рискуя уже в ближайшее время сорваться в пропасть.

Тут даже парадокс: самый ничтожный человечишко, заботящийся лишь о прокормлении себя и своих иждивенцев, в меньшей мере повинен в безумстве прогресса, чем эти самые выдающиеся личности, стимулирующие прогресс или пытающиеся тормозить его. Он, этот скромный труженик, сам того не замечая, лишь получает искомое пропитание за то, что сыплет свои песчинки в раствор, из которого великие мира сего отливают плиты для сооружения чудовищных пирамид прогресса.

                                   ***     

Писать «…без гнева и пристрастия…» советуешь ты мне от имени Тацита.

Мне не доводилось читать Тацита, но, думаю, в полной мере и он не мог писать в таком духе. Если у него самого это действительно так, то либо он писал о вещах, не касавшихся его лично или его друзей, родных, близких, либо он надел на себя маску статуи, что вовсе не обязательно для пишущего человека. Я же честно признаюсь, что мне ближе прогресс (личностный и материальный) и предоставляемые им возможности. Хотя в пределе они губительны, но сейчас я без них не обхожусь, как, впрочем,  и те муллы-фундаменталисты, которые призывают уничтожить средоточие современного прогресса, большого шайтана Запада – Америку. А совсем еще недавно и наши муллы – из идеологических секторов парторганизаций нашего  родного края – призывали в точности к тому же самому (благодаря чему жили получше многих в материальном отношении). Предельную беспристрастность я могу признать только за научной мыслью, тогда как в иных сферах от нее отдает политиканством, лицемерием, позой, ханжеством и т.д. (см., например, «Капитал» К. Маркса).

***

Логика и лексика  твоей апологии социализма как будто идут за тобой из той 40-50-летней давности, когда нам еще в школе внушали эти мысли именно такими словами. Конечно, вечные истины могут выражаться неизменными словами, но ведь новые знания о социализме, приобретенные после 10-го класса, а также лекций и семинаров наших университетских проповедников тт. Прозорова, Карпова, Осколкова и др., могли бы повлиять хотя бы на лексику. Кстати, в конце 80-х годов в ростовском издательстве «Феникс» вышла книга с авторским участием Е.Н. Осколкова, очень критическая по отношению к социализму. Возможно, делает тебе честь то, что в отличие от таких личностей, как Осколков, Достоевский, акад. Ойзерман, ты остаешься на прежних позициях. А то ведь Достоевский стал  антисоциалистом, Осколков тоже перерориентировался, Ойзерман  написал большую критическую статью в адрес социализма…

В ортодоксальном понимании социализма у людей образованных и немало натерпевшихся от социалистического режима можно было бы видеть затянувшееся пребывание их рассудка в том самом состоянии помрачения, если бы не один новый научный результат.

Дело в том, что при анализе генома человека установлена генетическая предрасположенность индивида к тому или иному типу мировоззрения, мировосприятия, мироощущения, где основные альтернативы – тоталитаризм-плюрализм, религиозность-атеизм и т.д. Результат этот еще довольно сырой и не укоренившийся  в научном обиходе, но очень похоже, что он станет научным фактом. В самом деле, сколько бы ни говорилось о мифологичности буддизма, иудаизма, христианства,…, марксизма, сколько бы ни поступало подтверждений этой их мифологичности из реальной действительности, а верующий в Будду, Авраама с Моисеем, Магомета,…Маркса это если и понимает, то в прямо противоположном направлении. Видно, для приверженца марксистской мифологии Credoquiaabsurdum так же атрибутивно, как это было для Тертуллиана в его приверженности христианству.

По сути дела, если логически экстраполировать твою позицию, то ты оказываешься где-то там же, где пребывает некто А. Дугин (один современный, очень много пишущий философ). Для него социализм – что-то вроде мессии, призванного где-то в бесконечности даровать человеку освобождение от греха индивидуализма, а человечеству – от греха общественности ради блага общности.

***

Прости за болтливость, но это – еще одно подтверждение того, что я, действительно, только свободный художник (или, если угодно, вольный стрелок), а не строгий мыслитель. Это – все та же публицистика, которая не подлежит, слава Богу, научной критике (но,  лишь публицистическо.

Надеюсь, ты понимаешь, что эти мои размышлизмы – не поношение тебя как некоего скверного ретрограда, не попытка разрушить твою веру и привлечь в свою, а только удобный повод высказаться по  интересной для меня (и, думается, для тебя) проблеме. Здесь, в ходе своей аргументации, я использовал некоторые идеи и факты, изложенные (кроме упомянутой выше статьи) еще и в небольшом трактате «Метастазиум марксизма», который я написал в конце 80-х годов[2].

 



[1] «О современном понимании сущности социализма», Вопросы гуманитарных наук, №1, 2005, Москва (текст статьи имеется на этом сайте в разделе «Общесоциологическое»).

[2] Тогда я этот трактатик так и не опубликовал; мне самому казалось, что он звучит слишком злободневно – как излишне эмоциональная реакция («с гневом и пристрастием») на общую картину крушения коммунистического проекта во всем мире. Перечитав его почти 30 лет спустя, я увидел, что он в значительной мере актуален и сейчас и поместил его на этом сайте в раздеде «Общесоциологическое».

4. Новые молитвы о главном

Новые молитвы о главном,
или Рефлексия по Павлову

 В своей "Нелитературной коллекции" писатель Олег Павлов поместил небольшое меланхолическое эссе "Конец публицистики". С точки зрения логичности и связи с реальностью этот текст представляет интерес лишь как пример малости того и другого. Но он провоцирует на отклик именно тем, что в нем осмысленностью пренебрегается намеренно – в пользу молитвенности.

Хоронит О. Павлов публицистику, исходя из того своего мнения, что даже Солженицын давно уже не публицист.  Признаки отхода последнего от этого поприща Павлов видит в том, что "Прямо и открыто к русским не обращается своей публицистикой даже Солженицын, поскольку этот адресат требует уже ответа на главный вопрос, а Солженицын того и не знает…"; здесь цитату приходится оборвать ввиду вопиющей алогичности автора: завершение мысли в ней вообще никак не вяжется со смыслом и духом всего эссе.

Уже отсюда видно, что имя Солженицына нужно Павлову лишь как надпись на хоругви, а то ведь без хоругви какой же молебен – как демонстрация без транспарантов.

Пафос "молитвы" Павлова несет в себе ту самую угрозу, которую я отмечал в своей статье "Диагноз доктора Крупова…" как самую опасную – угрозу повторения судьбы реформ Александра II, захлебнувшихся в мощных деструктивных потоках снизу – из гущи народной, чиновничества, "демократической" общественной мысли и основанного на ней террористического действия. Вот почему представляется уместным хотя бы прокомментировать некоторые места из павловского выступления – из таких ведь "молитвочек" складывается литургия, крестный ход, погром, бунт, революция.

  1. "…возвышенное сегодня – озлобление, жажда исторического реванша".
  2. "Больше нет в России мучительных общественных вопросов, требующих выработки моральных принципов и того, что я бы назвал "новой нравственностью".
  3. "Если бы Солженицын призвал своей публицистикой к возмездию и дал бы моральное разрешение мстить " начальникам " и " жидам ", то это было бы – как ни чудовищно сказать – публицистикой и здесь достаточно было бы воззвания к погрому, а не груды томов".
  4. "…в России должно свершиться некое возмездие, должна быть принесена жертва кровавая, но еще неизвестно, на чью голову ляжет топор этой ярости за все унижение и обиду, что скопились в народе. Это как потоки: прибывающие и прибывающие, все равно разрушат они плотину".

 О чем идет речь, Павлов прямо не говорит, на то оно и молитва: моление должно исходить из каких-то глубин и передаваться даже невнятностью слов и мысли: "…боль за утрату великой страны", "возвратить русским их великую страну", "Солженицын пишет "Россию в обвале", а она уж обвалилась"…

Забавная получается картинка: страна, оказывается, уже обвалилась, а те, кто жеманно и кокетливо смакует эту новость в интернетских сетях и форумах, хорошо питаются, прилично одеваются, свободомыслят, публикуются, самореализуются…Так, может, обвал – это как раз то, что нужно? До него, ведь, с перечисленными выше благами  было туговато, а теперь жируем как те новые русские, только публицистически. Может, и вся эта скорбь о великой стране, все это подначивание Солженицына – только имитация гражданского негодования в оправдание довольства. В самом деле, почему бы самому и не рискнуть да и позвать к топору, к погрому раз уж налицо возвышенное озлобление, а потоки прибывают и прибывают?

Не в порядке защиты великого человека, а для напоминания: Солженицын, этот русский Лютер антикоммунизма, никогда не опускался до слепой ненависти даже к коммунистам, никогда не звал к классическому русскому бунту, но лишь – к христианскому.

Читатель, может быть, и сам уже заметил слабость оснований Павлова для нашего прощания с публицистикой.  Тут все неубедительно: 1) русская публицистика не с Солженицына началась, не на нем ей и завершиться; 2) то, что он недавним своим публицистическим двухтомником «Двести лет вместе» выстрелил дуплетом сразу и в русских и в евреев – тоже не лучшее свидетельство конца даже его, солженицынской, публицистики; 3) под "главным" каждый публицист волен понимать что-то свое, к тому же – разное в разные периоды времени; 4) неужели Россия дожила-таки до такого счастья, что нет уже тех вопросов?

Именно это, по Павлову, должен был бы сказать сейчас нации Солженицын, если бы он оставался публицистом. Но Солженицын то ли перестал что-либо понимать в "чаяньях народных", то ли, по своей гуманности, предпочитает лишь утешать народ, взывать к его чувству великой жертвенности, но к топору Русь он не зовет.

Автор, похоже, уверен, что сам-то он хорошо знает чаянья народные, но мотивировать эту  уверенность, похоже, ему нечем, кроме словосочетаний вроде "…боль за утрату великой страны", "возвратить русским их великую страну".

 По сути, речь идет об известной метафизике: у некоторых русских людей оскорблено специфическое чувство Родины, когда каждая пядь земли кажется своей, даже если это Прибалтика, Крым, Средняя Азия, Закавказье, Сербия, Куба, Гренада (Гренада, Гренада, Гренада – тоже моя, как нам когда-то пели). Но тут следовало бы иметь в виду, что этих оскорбленных так же мало, как и злорадствующих по поводу утраты: как и полагается при нормальном распределении около 90% с большой вероятностью приходится здесь на тех, кто либо не заметил этой утраты, либо воспринял ее без истерики.

С большими основаниями можно утверждать, что как раз наоборот, русские просто вернулись в свою страну и даже – что рядовой человек из толпы скорее всего так все и ощущает. Конечно, тут есть множество реально драматических, почти трагических моментов: за границей России вдруг оказалось 25 миллионов (условно) русских; кто-то из них и не хочет возвращаться, но многие хотели бы, да не могут. Увы, исторические процессы никогда не протекают без издержек, да ведь эти  нынешние не идут ни в какое сравнение с издержками сталинщины. К тому же российское правительства уже наметило какие-то меры по решению и этой проблемы[1].

А в России что было великим, то таковым и осталось – от территории до фанаберии, между которыми – великий язык, великие культурные достижения (литература, музыка, живопись, театр, кое-что действительно великое в науке и  технике), ну и, конечно, вся великая чисто русская скверна.

Что из великого утрачено? Великий ГУЛАГ, великие КГБ и ВПК, великая идеология, великая партия, великая дружба народов, лагерь социализма, диктатура пролетариата...Наверное, можно привести и другой список утрат, где можно  будет увидеть ценности несомненные, бесспорные для всех (хотя бы русских), но Павлов этого не делает, видимо, полагаясь на догадливость своего читателя.

 Эссе небольшое по объему, но очень содержательное, наполненное почти чеховской грустью, но, однако, о чем-то щемящем чернышевско-лавровско-лимоновском. Здесь уместно остановится еще на одной камертонной сентенции автора, довольно сомнительно и опасно выглядящей с точки зрения реальности.

"…почти каждую минуту где-то на земле несправедливость…требует мщения. Редко какой человек не мстит за свое унижение.  Нация всегда мстит за свой позор".

Впечатление здесь такое, будто автор говорит не о реальной жизни, а о каком-то своем идеале, уже воплощенном и им самим зримом. Ведь в реальности как раз редко какой человек мстит за что бы то ни было, иначе история человечества была бы историей перманентной уличной поножовщины. Еще реже мстят нации, ибо в позоре любой нации всегда слишком много ее собственной вины. Чаще всего тут возникает поле для исправления сотворенного собственной глупостью и алчностью и не более того. И если нация этого не понимает, то получается что-либо вроде мести Германии после поражения в Первой Мировой войне.

Отметим однако, что реализация того, о чем тоскует О. Павлов, у нас все же фактически оформляется – в виде пока что осуждаемого фашистского движения: нация как будто начинает искать пути мщения за свой позор. Но если уже более-менее ясно, какая часть нации должна мстить, то  указать точный адрес объекта мщения публицистика еще не удосужилась, тут и сам Солженицын замешкался – жидам, начальникам, лицам кавказской национальности, партийной номенклатуре, радикально либеральной интеллигенции, бизнесменам?…

А какая возможна альтернатива в ситуации, сходной с нашей?

Вот, к примеру, англичане как будто и не почувствовали боли за утрату великой страны. И это понятно: Великобритания и на минуту не переставала после крушения своей империи ощущать себя (и быть фактически) великой страной и даже великой державой. У них тоже было много фанаберии, но, по-видимому, здравого смысла и юмора – существенно больше.

Надо бы мстить старухе Клио, да Немезида все так устроила, что история нам мстить может, а мы ей – нет.

 [1] А некоторые издержки со временем получили существенную компенсацию: заново отстраивается государственность, восстанавливается военная мощь, возвращен в Россию Крым, расширяются и укрепляются международные связи, несмотря на оголтелую русофобию в Европе и Америке.

5. "Двести лет вместе"

Когда человека, громко и смело апеллирующего к своей стране и к своему народу, еще при жизни называют пророком, от этого отдает долей иронии, насмешливого укора или даже соболезнования. Судя по тексту и тону "Заметки" В. Пригодича на портале «Русский Переплет», автор заметки, возможно, и не имел намерения выразить что-то подобное, но так уж у него получается: "принял на себя странную роль непонятого пророка", "его монотонные, менторские, императивно-категорические поучения" , "он взвалил на себя миссию Высшего Существа",  "никто не хочет услышать бормотание пророка".

 А тут еще это такое милое, задушевное "Александр Исаевич не имеет…", "…книги Александра Исаевича", "…работа Александра Исаевича представляет…".

В наше время функции пророка может добровольно взять на себя только очень недалекий человек, но основания заподозрить в этом А.И. Солженицына едва ли сыщутся. С другой стороны, заметив, что кому-то ты видишься в глупом положении непонятого пророка, застыдиться и замолчать – для человека, испытавшего столько разнообразных гонений (в частности, и писательский всесоюзный остракизм в 70-х годах), тоже было бы неестественно.

Книга "Двести лет вместе" − попытка Просветителя указать (на исторически очень характерной модели) путь примирения мира с евреями и евреев с миром.

Это – честная попытка, что, как я понимаю, не отрицает и В. Пригодич. А.И. Солженицын, допуская возможность присутствия в этой проблеме некоего особого и непостижимого Божьего замысла, отказывается от углубления в метафизику проблемы. Его известные предшественники по углубленному обсуждению этой проблемы – Достоевский, В. Соловьев, Розанов, Бердяев, Карсавин, Панин, Шафаревич с его аксиоматикой "малого народа" (не включаю сюда Лескова ввиду неполной ясности с авторством статьи  "Евреи в России") достигли немногого (а иногда и способствовали ухудшению положения) отчасти и потому, что делали акцент на метафизику и домыслы. Солженицын оглядывает проблему с житейско-фактологической стороны, где страницы истории евреев выглядят трагичными: всегда для них и нередко – для страны их обитания. Он глубоко сострадает этой вечной трагедии и из этого получается нечто простое и гуманистически великое – настойчивый призыв к умам и сердцам, искреннее моление о том, чтобы началось встречное движение к примирению.

Развивая метафору В.Пригодича, хочется выразить надежду, что обсуждаемая книга станет затравкой для процесса кристаллизации полноценного общежития народов, которым предстоит жить вместе, может быть, до скончания веков.

16.07.2009

6. Шахиды либерализма...

6. ШАХИДЫ ЛИБЕРАЛИЗМА vs ШАХИДИЗМ ТОТАЛИТАРИЗМА?

Это - отклик на колонку В. Рокотова в "Литературной газете" №50 (8-14 дек. 2010) "Шахиды либерализма".
 
Любое утверждение автора колонки может быть оспорено с той же степенью достоверности, какая присуща его собственному тексту, поскольку весь он основан на изначально  враждебном понимании и восприятии предмета дискуссии (русского либерализма).
Собственно элемента дискуссии там фактически и нет, а есть  высказывание этой враждебности в форме, соседствующей с прямо оскорбительной. И едва ли оправданием оскорбительного тона могут служить крайности в суждениях участников «Суда времени». Смысловая крайность в суждениях оппонента обычно оспаривается крайностью противоположных доводов (логических или основанных на фактах). Если, конечно, предполагается продолжение дискуссии, а не вынесение приговора её  предмету, как это делает автор, которому «всё яснее некуда». 
И я не дискуттирую и не призываю к дискуссии с ним, а обращаюсь прямо к народу-читателю.
Как математик по образованию, я склонен к рассмотрению предельных переходов.  Предлагаю рассмотреть предельную ситуацию, весьма вероятную, несмотря на оптимистические надежды последнего времен – надежды на необратимость наших перемен и невозможность возврата к русскому тоталитаризму. И вероятность ее не мала, судя, в частности, и по обсуждаемой публикации в «Литературной газете»: ведь «Литературная газета», воленс-ноленс, является голосом значительной части писательского (то есть, по-нашему, интеллигентского) сообщества. А уж ежели чего у нас интепллигенция очень захочет, так тому и быть, если только Сталина на неё не найдется. И Великая Октябрьская ленинская, и по-своему великая, горбачевско-ельцинская – революции интеллигентские, в отличие от великой сталинской – партийно-аппаратной, которой интеллигенция, в большинстве своем, вроде бы совсем и не хотела.
Итак, представим себе: мы снова в русском тоталитаризме. Отметем, как невероятную, возможность гуманного духа новой разновидности такого режима, особенно на первых порах после его возвращения, когда кто-то еще будет ему сопротивляться. 
Одна из основных структур новой власти – аппарат насилия, без ЧК-образных органов переход к устойчивому тоталитарному обществу невозможен.  В моей картине новая власть создает расстрельные команды (не все, конечно, но некоторые их подразделения) из числа тех, кто с 1990 года по 2011 активно участвовал в общественной жизни – публицистов, писателей, политологов, социологов, экономистов... Разбираться ей тут особенно некогда, да и некому, тащат туда всех, кто так или иначе засветился. 
Попадаем туда, в разные подразделения, среди нескольких тысяч других, Леонид Млечин, Валерий Рокотов и я. Наша обязанность проста: из выдаваемых нам наганов расстреливать людей по спискам, вручаемым накануне экзекуции. За отказ – расстрел. 
Тут размышлять нет возможности: или – или. И мы, в ужасе, в растерянности, полубессознательно, выезжаем на мероприятия (как и прежде, куда-то в леса около МКАД) и стреляем, стреляем…Но между выездами бывают перерывы, и мы поневоле целыми часами остаемся наедине со своими мыслями и чувствами.  Как и прежде, мы цепляемся за мыслишку: да, может, тот, кого я расстреливаю, сволочь, какую не жалко, не так уж много порядочных людей я около себя видел, по вероятности, и этот, очередной приговоренный, скорее всего, такой же.  Но остатками своих интеллигентских  мыслей и чувств осознаём, что сами мы давно уже не живые люди, а расстрельные автоматы белкового происхождения.
События в стране идут своим ходом, ЧК там что-то неустанно расследует. И у нас в подразделениях люди куда-то исчезают, появляются новые.  Мы тут неплохо кое-что знаем и помним друг о друге по публикациям, выступлениям, конференциям, и от вновь поступающих до нас доходит кое-какая информация.  Я узнаю: то ли по доносу, то ли еще по какому механизму, Рокотова арестовывают, обвиняют в шпионаже и приговаривают к ВМН. В очередном моем расстрельном списке я вижу его имя. 
Но я всегда был уверен, что Рокотов – честнейший и безобиднейший человек, и уж во всяком случае – какой из него шпион? Это меня окончательно добивает морально, и я принимаю решение: как только получаю наган и патроны, стреляю в себя. Рокотова это, конечно не спасет, но сколько же можно грешить мне? И хоть самоубийство – тоже смертный грех, но мне уже не до логики, решение принято окончательно. 
 

Наутро нас везут, как обычно, в спецавтобусе к месту работы, наши охранники  греются сзади около его мотора, и я имею возможность подробно поговорить с соседом. Тот всегда очень хорошо информирован, я даже подозреваю, почти не сомневаюсь, что он – один из стукачей  в нашем подразделении. И тут он мне среди прочего сообщает, что в этот список Валерий Рокотов попал на самом деле после того, как отказался расстреливать нашего коллегу из другой команды, Леонида Млечина, тоже приговорённого к ВМН за отказ от участия в расстрелах. 
Так что, читатель, призадумайся сейчас, что с тобой будет, когда вернётся наш тоталитаризм. Даже если ты сейчас именно за это и борешься, сомнительно, что у тебя будет больше шансов, чем у других, жить долго и счастливо. Так учит наша история.
А русский либерализм  борется, как умеет, за то, чтобы он не вернулся, и если эта борьба имеет какой-то смысл, то не будь Млечина, его нужно было бы выдумать. Но, слава Богу, российская земля может рождать не только Платонов и Невтонов, а и вполне реальных млечиных.
А «Литературная газета», со своей стороны, вступила в окопную войну против солженицынского «Архипелага», пока что под видом изгнания его из школьных программ по литературе.
Так что суд времени над нашей многострадальной историей продолжается со всех сторон.
 

 

7. Новое слово в старой дискуссии: Сталин – могильщик марксовского социализма

Помещаю эту статью вместе с аннотацией, поскольку она содержит дополнительные оттенки смысла статьи.

 
Аннотация.
Дискуссия о личности Сталина и его роли в истории обычно ведется в плоскости морально-этической, тупиковой из-за известного субъективизма как в различении, так и в оценивании добра и зла.
Но у этой социологической проблемы, кроме гуманитарного измерения, имеется еще и не менее значимое социально-экономическое. В этой плоскости все намного определеннее, поскольку здесь имеются более точные критерии и, самое главное – результаты тех или иных событий и процессов достаточно очевидны и менее спорны.
Автор данного эссе, не позиционируя себя «по ту сторону добра и зла» и опираясь на современные представления о цивилизационном прогрессе (детальное описание см., например, в книге автора «Негапология прогресса. Столкновение цивилизации с прогрессом»; М., 2013 г., изд. Грифон), обнаружил ряд парадоксов в исторической картине времен правления Сталина и его последователей. Обсуждению этих парадоксов – с акцентом на два основных из них – и посвящена настоящая работа.
Парадокс 1.
Наша страна была в состоянии отвечать всем вызовам второй мировой войны и, консолидировавшись вокруг личности Сталина, одержала в ней безусловную военную победу. Но в течение нескольких последующих десятилетий выяснилось ее катастрофическое несоответствие потребностям регулярного цивилизационного развития, и, в условиях жесткой мировой конкуренции, произошел ее политический и территориальный распад.
Парадокс 2.
Судя по его публичным выступлениям и сочинениям, Сталин был ортодоксальным марксистом, поэтому его социально-экономическая модель основывалась, в теоретическом плане, на идеях и концепциях марксизма, одного из самых прогрессистских (по своим декларациям) учений XIX века. Однако реализация модели привела к построению опухолевидной индустрии и тоталитарного социума с признаками рабовладельческого строя – вместо предсказанной «научным социализмом» передовой общественной формации.
Онтологической основой обоих парадоксов является то, что догматически следуя учению Маркса, Сталин добросовестно и с присущей ему волей и энергией претворял в жизнь учение, о котором многие мыслители говорили как о социологически несостоятельном (Л.Н. Толстой определял его как ложное и опасное).
Одно из основных заблуждений марксизма – идея о классовой борьбе как основном содержании исторического процесса. Но исторический процесс – это сотни тысяч лет доклассового развития человеческого общества, а с возникновением классов – длительный поиск социального согласия, достигнутого теперь во многих странах на приемлемом для всех уровне.
Реальным содержанием исторического процесса является непрерывная, как само время, эволюция человека и общества от животного и стайного состояния до нынешнего патологически интенсивного прогрессирования в обеих ветвях прогресса – материальной и антропологической. И основным движителем этой эволюции всегда были и остаются потребительские запросы субъекта исторического процесса – человека.
Для закрытого, тоталитарного общества характерно жесткое сдерживание извечного инстинктивного порыва каждого человека к прогрессу, необходимым условием которого является свобода – свобода мысли, чувствования, воли и действования. Это неизбежно приводит такое общество к чреватому социальным взрывом отставанию от более свободных и открытых обществ, что и произошло с мировой социалистической системой в конце ХХ века.
Поскольку эта система строилась под руководством Сталина на основе ложного по сути своей социологического учения, ее цивилизационный крах высветил и всемирно историческое значение этой личности – как могильщика марксовского социализма.

**********************************************

Дискуссия Сталин и Россия, тематика которой послужила основой для предлагаемого эссе, иногда понимается узко – как поиск исторической истины с целью обретения основы для такого преподавания истории, которое отвечает нашим национальным интересам. Думается, однако, что понимать ее следует шире – как обсуждение выбора исторического пути для России, поскольку в дискуссии не исключается и выбор по образцу октября 1917 года, выбор, который у нас реализовался в течение трех четвертей века строго по-сталински.
Оглядывая наше движение за последние 25 лет, можно увидеть, что нация в целом откликнулась на тот импульс, который ей бы сообщен мировой историей в начале этого периода, и, хотя мы еще находимся в переходном процессе, сходимость его к общемировой цивилизационной картине (из которой мы выпали было 100 лет назад) кажется реальной. И когда говорят о ностальгии по советскому прошлому, это чувство видится скорее платоническим у тех, кто искренен в такого рода чувствительности, и спекулятивным и лицемерным у тех, кто, благоденствуя в нынешних условиях материального достатка и либерального законодательства, стенает о былом времени социальной справедливости.
Как правило, на этих дискуссиях высказывается довольно узкий спектр суждений, они небогаты лексически и локализованы в круге из двух-трех десятков спорных тезисов. Оппоненты пользуются каждый своей фактологией, достоверность которой у обеих сторон сомнительна, отчасти по той причине, что российская историческая наука все еще обременена известными отягощениями. Так, даже на таких представительных ток шоу как «Агора», можно услышать немало пафосного, сказанного с искренним волнением, о бытовой скромности Сталина, о глубине его философской и экономической мысли, его мудрости как полководца.
В обсуждаемой дискуссии для одной стороны Сталин есть и пребудет в веках – мудрый вождь, создавший могучую, монолитную державу, победившую в мировой войне. Для другой стороны это – личность, отягощенная синдромом серийного убийцы, избравшая, по ограниченности ума и кругозора (при избытке необузданной воли), самый простой и легко реализуемый метод построения государства и управления им – метод тотального террора. При столь резкой разнице в оценках, дискуссия, скорее всего, бесплодна в смысле ожиданий от нее того или иного согласительного и конструктивного заключения. И никакие научно-исторические изыскания не могут обеспечить разрешение этого спора: всегда будет множество сторонников как одной, так и другой трактовки, ведь линия разграничения проходит через несовместимые морально-этические оценки событий и личностей. Рано или поздно оппоненты оказываются в точке бифуркации, где, в соответствии с природообусловленным различием человеческих особей, Сталина оправдывают те, для кого тотальные ложь и насилие приемлемы как основной инструментарий государственности, а гуманисты по своей внутреннему устройству – решительно осуждают.
Однако, как уже отмечено, дискуссия имеет свою внутреннюю ценность, так что ее следует продолжить, перейдя, хотя бы на время, с тупиковой морально-этической плоскости (из-за отсутствия на ней общепринятых количественных критериев) на более конкретную плоскость политико-экономическую.

На плоскости социально-экономической – взгляд от прогресса

В социологии, как и в естественных науках, в основе исследования, претендующего на научность, лежит анализ результатов тех или иных социальных процессов и сопоставление с тем, что ожидалось на стадии их замысла и планирования. В этом плане поучительным и полезным было бы осмысление опыта социалистического эксперимента – хотя бы той его части, которая осуществлялась в России. Мировоззренческим и идеологическим фундаментом его является разработанный западноевропейской мыслью «научный» социализм, а целеполагание жестко и красноречиво выражено во многих российских документах и мероприятиях.
Так, в 1919 году был создан Коммунистический Интернационал, в уставе которого сказано, что он ведет борьбу "за установление мировой диктатуры пролетариата, за создание Всемирного союза социалистических советских республик, за полное уничтожение классов и осуществление социализма»; до своего трагического и бесславного конца в 1943 года эта организация служила проводником интересов СССР, как их понимал Сталин.
Чуть позже, в преамбуле текста Конституции СССР 1924 году прямо говорилось: «…что новое союзное государство явится достойным увенчанием заложенных еще в октябре 1917 года основ мирного сожительства и братского сотрудничества народов, что оно послужит верным оплотом против мирового капитализма и новым решительным шагом по пути объединения трудящихся всех стран в Мировую Социалистическую Советскую Республику».
Отметим, что присутствие в этих и им подобных документах популистской терминологии лишь дополнительно оттеняет суть этого крайне воинственного и экспансионистского социального учения.
Невозможно говорить с полной определенностью относительно замыслов и планов такой мутной личности как Сталин, но, обобщая знакомство с его деяниями, высказываниями и сочинениями, можно сделать вывод, что Сталин был ортодоксальным марксистом и, слепо и свято доверяя догмам этого учения, видел своей задачей широкое воплощение марксистских идей и взял курс на смертельную борьбу с мировым империализмом. Поэтому, наверное, одним из первых и основных его деяний в этой роли было – разгром того, что нарабатывалось в ходе НЭПа, форсированная коллективизация в сельском хозяйстве и разнообразные меры по гомогенизации всей общественной жизни на основе беспрекословного подчинения его воле. Вот так и получилось, что Россия (в образе СССР) при Сталине пошла именно путем конфронтации со всем миром и долго еще шла тем путем после его смерти.

Обозрим теперь, хотя бы в основных чертах, результаты этого грандиозного столетнего социального события в истории России с точки зрения его характера и места в современном цивилизационном прогрессе.
В рамках данного текста нет возможности углубиться в разъяснение фундаментальных представлений о прогрессе: генезис прогресса, основные его механизмы и перспективы довольно детально описаны в книге автора «Негапология прогресса. Столкновение цивилизации с прогрессом» (М., 2013 г., изд. Грифон); здесь лишь пунктирно объясняется крах марксоориентированной мировой социалистической системы ее несоответствием природообусловленным условиям непрерывного прогрессирования.
Прежде всего, необходимо указать на два характерных заблуждения в понимании феномена цивилизационного прогресса.
Первое – это суждение о прогрессе, как о простом движении человечества от всего худшего ко всему лучшему; ошибочность такого понимания многим стало очевидной (хотя и не вполне понятной поныне) уже к середине ХХ века. Второе – отсутствие у большинства людей (в том числе и социологически мыслящих) представления о структуре прогресса как совокупности двух равнозначных и непрерывно взаимодействующих компонентов: материального прогресса и личностного (антропологического).
Поскольку об этом втором компоненте отсутствует столь же определенное представление, как о первом, вкратце перечислю его основные черты, сообщив сначала – для незнакомых с учением о прогрессе – что авторы первых систематических трудов о проблематике этого феномена (Франция, XVIII в.) видели в нем не что иное, как прогресс разума.
В современном понимании, основными компонентами личностного прогресса являются ничем не ограничиваемая эмансипация мышления, духа и эмоционального мира человека, рост образованности, релятивизация морали, физическое совершенствование, увеличение продолжительности жизни и численности населения Земли, непрерывный рост и усложнение материальных и культурных потребностей.
Для нашего рассмотрения важнейшим элементом является именно этот непрерывно «прогрессирующий» конгломерат потребностей человека: непреодолимое желание удовлетворить их (то есть, по сути, стать собственником предметов, процессов, услуг, комплексов ощущений и т.д.) непрерывно стимулирует научный поиск новых знаний, создание новых технологий и их индустриальную и коммерческую реализацию.
Таков, схематически, основной механизм взаимодействия между обеими составными частями прогресса в человеческой цивилизации.
Вследствие такой всеобщности и всеохватности, прогресс представляет собой основу ткани всего исторического процесса, поскольку по своей бытийной сути он является социальным аналогом той физиологической похоти, благодаря которой человечество самовоспроизводится и непрерывно бытует в природе. И, подобно тому, как бытование человечества обусловлено проявлением и взаимодействием множества инстинктов, бытование прогресса также обусловлено взаимодействием большой группы инстинктов человека, где основными являются те, которые связаны с инстинктом собственническим и познавательным.
Отметим, что исходно социологические представления Маркса были в общем русле бытовавших в ту эпоху радужных надежд на всемогущество прогресса, и, подобно многим мыслителям, он недооценивал предупреждения Руссо, Канта и других философов об опасностях прогресса. Более того, он полжизни положил на теоретическое доказательство того, что капиталистическая форма хозяйствования несовместима с прогрессом и, поэтому, должна быть и неизбежно будет заменена более передовой, социалистической, неуклонно прогрессирующей формацией. От глубоко внедренного в народное сознание представления об истинности и всесильности этого учения, у нас и по сей день преобладает примитивное и наивное представление об СССР, как о стране величайшего прогресса. Так, в частности, сформировалось убеждение, что именно потому мы опередили США в «космической гонке», что СССР гигантскими шагами идет впереди всего прогрессивного человечества. Но наши главные идеологи, по-видимому, все же понимали (вместе с учеными и конструкторами), что это было лишь локальное опережение конкурента в создании мощных ракет-носителей. Поэтому, для демонстрации нашего бурного и масштабного прогрессирования велись громкие пропагандистские компании по любому реальному или хотя бы предполагаемому научно-техническому достижению – как было с «мирным атомом», изобретением «Токамака», реактивным пассажирским самолетом, судами на воздушной подушке, поворотом сибирских рек и тому подобными эпизодическими научно-техническими вспышками.
Но тысячеликий материальный – и неотделимый от него антропологический прогресс, пронизывающий все поры индивидуальной и общественной жизни человека на планете Земля – это было нечто столь далекое от понимания советского руководства, что он так и не сделался объектом планирования и систематического воспроизводства. Сущность и содержание этого феномена стали раскрываться только после исчезновение «железного занавеса», разрушенного в ходе радикальной политико-экономическая революции, когда информация о нем и мириады его артефактов хлынули в Россию.

Картина советского социализма

Основной причиной отсутствия полномерного прогресса в странах социалистической формации был фундаментальный конфликт между марксистским упованием на научно-техническое развитие производительных сил человечества и повсеместным использованием социально-экономической модели, подавляющей в человеке собственнический инстинкт. Уже одно это усекновение полностью обесценивало всю гуманистическую риторику социологии Маркса, но полный паралич идей «научного» социализма был обусловлен тем, что последователи Маркса пренебрегли представлением нескольких поколений мыслителей о том, что необходимым условием прогресса является свобода: «прогресс – это человеческая свобода во всем ее многообразии» – свобода мысли, чувствования, воли, и действования – таково было убеждение апостолов прогресса.
В результате, парадоксальным образом, прогрессистское (по своей лексике) учение XIX века фактически сделалось идеологическим фундаментом и инструментом одного из тормозящих прогресс механизмов – тоталитарного социализма советского покроя и изготовления. И, очевидно, основная заслуга в успешном функционировании этого механизма принадлежит лично Сталину. Здесь нет места для подробного описания извращения им идеи и духа свободного прогрессирования и перечисления жертв сталинщины во всех ее проявлениях, достаточно напомнить хотя бы об отдельных сферах его разрушительных акций и деяний.
Аресты, ссылки, запреты на деятельность, шельмование, тюремно-лагерное содержание и – расстрелы, расстрелы, расстрелы… От всего этого пострадали наука и ее служители в очень многих направлениях: филология, история, экономика, философия, биология и даже те сферы, которые прямо или опосредованно касались оборонной тематики – физико-математические науки, авиа- и ракетостроение, кибернетика, ядерная физика. Репрессиям подвергались практически все группы населения – крестьянство, военные, партийно-хозяйственные работники, творческая интеллигенция (музыка, литература, живопись, архитектура); под руководством Сталина была осуществлена расправа над деятелями международного коммунистического движения и разгромлен Коммунистический Интернационал – что некоторыми историками квалифицируется как его подлое предательство.

В период сталинского правления и в первые послесталинские годы в советской науке просто не было многих научных направлений и значимых научных школ по имеющимся направлениям. К мировому научному уровню лишь фрагментарно приближались направления, так или иначе связанные с милитаристскими отраслями народного хозяйства. Особенно убогим и катастрофическим для прогрессирования было положение с познанием и научным исследованием в гуманитарной сфере. Лишь после смерти Сталина и некоторым отдалением власти от практики тотального насилия в отношениях с народом, кое-что в стране начало приобретать гуманистический окрас.
Это, в частности, выразилось в том, уже в начале 60-х годов в общий поток мировой гуманитарной мысли начал вливаться и пересохший было ручей российской науки. Оживились поиски и исследования в классических компонентах философского знания – этики, эстетики, теории познания. Оформились в виде отдельных наук философская антропология, социология, а позже – и политология; обрели свою нишу и новейшие разделы философии, такие как феноменология, экзистенциализм, неотомизм и многие другие. Получил свое развитие ряд общеметодологических дисциплин, таких как системология с семиотикой, герменевтикой и синергетикой, новейшие разделы логики и психология с десятком ее ответвлений.
Потребности животноводства, растениеводства, теоретических разделов медицины и нарождающейся науки экологии обусловили отход в биологической науке от лысенковщины, которой покровительствовал Сталин; реанимировалась генетика – фундамент современных биотехнологий.
Ослабление мировоззренческого пресса, идущего от трудов Маркса-Энгельса-Ленина через директивное, по духу и содержанию, философствование самого Сталина, позволило расширить научно-информационные связи СССР с мировой наукой: интенсифицировались исследования в фундаментальной науке и в новейших технологиях, появились первые советские нобелевские лауреаты.

В гораздо меньшей мере эволюционировала в прогрессистском направлении экономическая сфера. В прагматие послесталинского времени стала зарождаться конкуренция между волюнтаризмом и технократизмом, кое-что начало меняться в понимании прогресса даже властями: вспомним суматошные метания Хрущева в области сельского хозяйства, химической промышленности, авиастроения; по-видимому, ему не чуждо было и смутное представление о человеческой компоненте прогресса, что выразилось по-сталински примитивно – в виде обещания народу вскоре построить коммунизм.
В те годы трагическую роль сыграл прорыв в космической отрасли: прорыв оказался нарывом, опасным, как вскоре выяснилось, не только своим истощающим действием на экономику, но и дезориентирующей демонстрацией превосходства социалистического способа производства над капиталистическим. Так и не было осознано, что мобилизационный режим, который как-то работает в милитаристской атмосфере, неэффективен там, где требуется постоянное интенсивное движение по всему фронту исторического процесса. Из-за такого миропонимании руководства, Россия оказалась далеко на обочине того мощного прогрессистского потока, который захватил западные страны и уже разливался в Японии, Южной Корее и успешно просачивался в Китай. Россия же бытовала с научной и технологической отсталостью, замороченным, бедствующим духовно и материально населением, с фактическим отсутствием гражданского общества, подмененного жесткой административно-командной системой.
В те годы, несмотря на кратковременный всплеск достижений в некоторых направлениях науки и техники, общая картина народного хозяйства была настолько тревожной, что Хрущев был срочно отстранен от власти. Для исправления положения тогдашний председатель Совета Министров А. Косыгин предложил ряд изменений в действующей экономической модели, однако закостенелая сталинская модель не позволяла реализовать даже скромные инновации косыгинской реформы, и советская экономика еще 20 лет катилась по прежним рельсам до своего катастрофического истощения.
Несомненно, что уже тогда были у нас достаточно образованные экономисты и социологи, знакомые с политэкономией не только по Марксу, но и по другим источникам, и понимавшие необходимость смены сталинской социально-экономической парадигмы. Не случайно ведь (по отрывочным сведениям), уже в марте 1953 года на заседаниях высшего кремлевского руководства председатель Совета Министров Маленков и его заместитель Берия выступали со своими предложениями и даже принимали конкретные меры по реформированию установившейся у нас экономической системы.
Но Сталин стремился увековечить свою модель и выступил в 1952 году с директивным, по сути, сочинением «Экономические проблемы социализма в СССР». в котором сформулировал свой одиозный «основной экономический закон социализма», закон, так и не открытый предыдущими поколениями мыслителей-социалистов.

Нельзя сказать, что сталинское правление принималось всегда и всеми безропотно.
Практически по всему социалистическому лагерю неоднократно вспыхивали локальные бунты, по смыслу своему направленные против советского влияния. Первыми сталинскому политико-экономическому диктату воспротивились в Югославии, затем были протестные выступления в Германии, Венгрии, Чехословакии, Польше, и, наконец, к полному пониманию порочности сталинской экономической модели и к сближению с капиталистической моделью раньше других пришли в Китае.
Имеется немало свидетельств того, что и внутри страны существовало как явное противодействие социально-экономической сталинщине, так и, в не меньшей мере, латентное, стихийное, без определенных организационных форм.
Так, против прямого товарного ограбления бунтовали середняки и зажиточные крестьяне; люди, по-разному пострадавшие от террористического режима, во время ВОВ были объединены в структуры вроде власовской РОА и красновского Казачьего Стана; против идеологического засилья выступали разного рода диссиденты, против насилия над собственником в человеке было сопротивление в виде вещизма и несушества; подавление предпринимательского начала прождало теневую экономику, спекуляцию, незаконный оборот драгоценностей, произведений искусства, валюты. Причем, во всем этом нередко оказывались замешанными личности из самых верхних эшелонов власти.
Если учесть еще, с каким формализмом уже в середине 70-х годов преподавались и с каким скепсисом изучались предметы марксистско-ленинской идеологии, нетрудно понять, почему страна оказалась, в духовном и житейском плане, на пороге сокрушительного общенационального бунта. Здесь парадоксальным выглядит тот факт, что фактически возглавили этот исторический разлом представители верховной государственной власти Горбачев, Ельцин и множество личностей из их партийно-советского окружения, таких как Яковлев, Лигачев, Фалин, Ивашко, Рыжков, Шеин, Бакланов, Бакатин и многие другие.
К счастью, процесс этот не превратился в классический русский бунт, бессмысленный и беспощадный, и, по существу, явился на столетие запоздавшим, но цивилизационно логичным продолжением реформ Александра II и русской февральской революции 1917 года. Метаисторически, мирный его характер можно объяснить повзрослением российской цивилизации, пробуждением ее от глубокого марксистско-ленинского морока и психологической усталостью нации от кровопролития октябрьской революции и сталинской эпохи; именно в таком свете видится наше нынешнее историческое движение.

Среди множества советских идеологических клише, вроде декларации об окончательной победе социализма в СССР, одним из важнейших был словесный штамп несколько демографического оттенка, созданный еще при Сталине и широко использовавшийся вплоть до отмены 6-й статьи Конституции 1977 года. Он гласил, что в Советском Союзе создана человеческая общность нового типа, которая получили название советский народ. Как и многие другие, этот штамп не соответствовал реальности не только морфологически, но и вообще никак: и советскому обществу, и каждому жителю СССР всегда были присущи все природообусловленные достоинства и пороки вида homo sapiens; особенно ярко и убедительно это проявилось в лихие 1990-е годы – в период самого резкого слома устоев нашего социализма.
Пока у нас, в твердом убеждении, будто бытие определяет сознание, строился так и не поселившийся в сознании советских людей коммунизм, в странах традиционного общественного развития строилось, исходя из свойств реального человека, общество потребления. Сведения о житейском прогрессе на Западе и крохи с его жирного стола все же доходили до советского человека сквозь дыроватый политико-экономико-информационный железный занавес и пробуждали в нем естественное желание иметь у себя побольше того же самого.
А было там много такого, что делало повседневную человеческую жизнь более содержательной, здоровой и комфортной, и о чем простой советский человек мог только мечтать: от геронтологии и лапароскопии до современных канцтоваров и унитазов, от свободы слова и совести до свободы перемещения по всей земле. Невозможно перечислить и миллионной доли разнообразных благ развитого человеческого общества, являющихся признаками и элементами личностного прогресса, к которому инстинктивно стремился и советский народ, приговоренный бытовать в тисках советского образа жизни.
И вдруг этому народу стало до изумления очевидным, что практически вся выпускаемая у нас продукция неэстетична, ненадежна, неэргономична, недолговечна, функционально неполноценна и, в результате, совершенно неконкурентоспособна сравнительно с продукцией мирового рынка, хлынувшей на наш, так широко распахнутый рынок. И рухнуло в одночасье наше дряблое дефицитное производство товаров народного потребления, остановились десятки тысяч предприятий – от сельскохозяйственных до крупных фабрик и заводов и целых отраслей. Более других пострадала наиболее многочисленная у нас городская среда – отраслевая наука и инженерно-технические работники. И каким жалким и печальным зрелищем был повальный их переход к реальности мелкой торговли, челночества, кооперативного промысла, огородничества и других видов самообеспечения, переход, которому предшествовало массовое избавление от комсомольских и партийных билетов, навязанных тоталитарной идеологической пропагандой.
С тех пор прошло всего четверть века, и сейчас бывший советский народ, окидывая непредвзятым взглядом всю среду своего обитания, может видеть несметное количество изделий и отпечатков полномерного антропологического прогресса – на себе, вокруг себя и внутри себя.

Итог сталинщины и сталинизма

Сегодня мы – очевидцы результатов уникального исторического феномена: как будто самим провидением Россия оказалась центром мирового социалистического эксперимента. Но вместо царства свободы, необходимость и неизбежность которого предсказывал «научный социализм», было, под руководством «отца народов» И.В. Сталина, спланировано и построено царство тотального обмана, принуждения и рабства. И вот однажды оно рухнуло организационно и юридически (распущены СЭВ, ОВД, СССР) по всему своему пространству (кроме острова свободы – Кубы), оставив после себя в России разлагающийся, но столь живучий организм, что присущие ему экономические и социальные структуры не позволяют провести модернизацию и диверсификацию экономики.
Странно, что эта почти очевидная картина не находит должного отражения в нашей историографии именно как непосредственное следствие государственнической деятельности Сталина, а в обсуждаемой дискуссии попытки высветить эту картину успешно затушевываются простой мантрой: «Благодаря индустриализации и коллективизации Сталин выиграл войну». Безусловно, в этом есть историческая правда: Сталин – личность вокруг которой произошла консолидация всех национальных сил, материальных ресурсов и энергии народа – для победы в мировой войне; для этого он немало потрудился еще до ее начала: террор и культ личности диктатора – универсальные средства консолидировании нации.
Но есть и иная правда, исторически не менее содержательная: Сталин на основе марксизма сконструировал и воплотил в жизнь модель государственности, подавляющей в человеке основные социальные инстинкты – свободы, познавательный и собственнический; и, поскольку тоталитаризм – один из основных факторов торможения неостановимого прогресса, социалистическая формация оказалась отвергнутой историческим процессом.
Таким образом, оглядывая течение мирового исторического процесс за столетний период, можно увидеть и всемирно-историческое значение личности Сталина – как могильщика марксовского социализма.

Июнь 2019 г.